Пролог.
Зима 1931 года была в Гаграх необычайно суровой. Собственно говоря, тридцатые годы двадцатого столетия в целом отличались повышенной суровостью. Это утверждение было справедливо для любой части света.
Даже для, беззаботных некогда, Северо-Американских Соединенных Штатов это время было явно не радостным. В Америке бушевала великая депрессия, превращавшая миллионеров в нищих, фермеров в бездомных, а квалифицированных тружеников в безработных. Акции крупнейших компаний в одночасье превратились в потерявшие ценность бумажки, а выбрасывающиеся из окон небоскребов обанкротившиеся акулы бизнеса летали столь густыми косяками, что сталкивались в воздухе.
Не лучше обстояли дела и в Европе. Кружевная, легкомысленная и ветренно-романтичная Франция не хрустела знаменитыми булками, не поедала фуа гра с трюфелями и не упивалась вином. Хваленые круасаны теперь были доступны немногим.
Вышедшая победительницей из Первой мировой войны страна заплатила за эту победу колоссальную цену. Французская республика и спустя 13 лет после окончания войны зализывала раны от потери более чем миллиона мужчин, перемолотых на полях сражений. Треть от общего количества, прокрученных в мясорубке мировой бойни французов, пришлось на возраст от 18 до 25 лет.
Невесты остались без женихов, а жены без кормильцев. Лишившиеся рабочих рук крестьянские хозяйства приходили в упадок и разорялись. Десятки тысяч из них были пущены с молотка за долги. Обнищание при подорванной войной и кризисом экономике ждало не только пейзан, но также рабочих и мелких буржуа.
В Германии, растоптанной поражением и поставленной на колени Версальским миром ситуация была не лучше. К проблемам кризиса экономики, усугублявшимся необходимостью выплаты многомиллиардных репараций, добавлялось и горькое чувство национального унижения. Впрочем, в крахе германской экономики проявился и неожиданный положительный момент. Галопирующая инфляция вызвала столь быструю девальвацию национальной валюты, что немцам просто стало нечем выплачивать репарации и в 1931 году выплаты по ним отсрочили на целый год.
Лихорадило не только Америку и Европу. Суровость времени проявлялась и в Азии, которую ошибочно принято было считать медлительной и даже дремотной. В Китае с 1927 года развернулась гражданская война, между недавними союзниками, коммунистами и партией Гоминьдан возглавляемой Чан Кайши, чем немедленно воспользовалась Япония. Осенью 1931 года войска императорской армии Хирохито вторглись в Манчжурию, планируя в дальнейшем использовать её в качестве плацдарма для новых завоеваний.
Однако оставим пока в покое депрессивную, Америку, нищающую Францию, униженную и жаждущую реванша Германию, а также, полыхающий в пламени гражданской войны и японской интервенции Китай.
Вернемся в Абхазию. Со словом Абхазия принято, как правило, использовать эпитет «солнечная», но не в этот раз. Ибо, как мы уже помним: «Зима 1931 года была в Гаграх необычайно суровой».
Жителю средней полосы, а тем более северных регионов, нашей бескрайней страны не нужно объяснять смысл слов «суровая зима». Даже в Подмосковье морозы могут доходить порой до минус 30 градусов. В Сибири не редки холода и в 40 градусов. Ну а в Якутии столбик термометра способен опускаться до минус 50 и даже минус 60 градусов по Цельсию. Однако для ССРА или Социалистической Советской Республики Абхазии, которая в январе 1931 года ещё не утратила статус союзной республики и не вошла в состав Грузинской ССР в качестве автономии, такие морозы были не характерны.
Даже в самые холодные месяцы температура воздуха в Гаграх днём редко опускалась ниже 8-9 градусов тепла. А температура воды в море обычно держалась на отметке в +10. Но случались и рекорды, когда в январе могло быть и +15 градусов. В связи с этим снегопады на побережье, даже зимой, были явлением исключительным.
Похолодало уже в декабре. Затем начались проливные дожди, сменившиеся обильными снегопадами. Снег в субтропиках сам по себе явление исключительное. Но снег января 1931 года был особенным. Один из очевидцев писал, о том, что крупные, размером с черешню, снежинки, были похожи на елочные украшения. При этом по его словам их медленное, монотонное падение не прекращалось ни на минуту в течение шести недель.
Нарядные, мохнатые снежинки, плавно опускались на побережье белыми парашютиками. Этот снежный десант, паривший в неподвижном воздухе, неумолимо захватывал плацдарм для армии зимы, решившей покорить и уничтожить жемчужину курортов СССР.
Последствия этого разрушительного зимнего вторжения были катастрофическими. Уже упомянутый выше очевидец этих драматических событий справедливо сравнивал происходящее с наступлением нового ледникового периода.
Пальмовые ветви, листья цитрусовых, и виноградников, распустившиеся бархатные бутоны алых роз, промокшие от ливней, на морозе покрывались тонкой ледовой пленкой, и, сверкая под проблесками лучей, пробивающегося через низко нависшие тучи солнца, смотрелись как сказочный хрустальный сад волшебной страны. Существовала это красота не долго. Десантирующиеся всё новые батальоны, полки и дивизии пушистых снежинок ломали ветви, обрывали листья и гнули непокорные стволы. Зима побеждала, но одним лишь воздушным десантом, эта суровая воительница, не ограничилась.
Штурм черноморского курорта велся ей по всем правилам военной науки. Вслед за снежным натиском с воздуха начался штурм с моря. Штормовые волны обрушивались на побережье с грохотом и разрушительной силой артиллерийских залпов орудий главного калибра гигантских дредноутов. Узкая прибрежная полоска перепахивалась ударами волн, которые накатывали снова и снова в своём неумолимом натиске.
Ровный гул прибоя, напоминающий канонаду, воспринимался, застигнутыми врасплох отдыхающими как некий естественный фон. Так боец, пробывший под постоянными обстрелами вражеских мортир и гаубиц несколько недель, перестает вздрагивать от звука выстрелов и грохота разрывов. Привыкнув к ним он, вернувшись к мирной жизни, долго потом не может уснуть без привычного грома канонады и визга пролетающих над головой мин.
Разрушительное воздействие зимних холодов имело для курорта по-сути катастрофические последствия. Отдыхающие, лишившиеся тепла и солнечного света, мерзли и, сбиваясь в стаи, бродили по заснеженным просторам, кутаясь во фланелевые пижамы и осенние куртки, напоминая толи полярников, пытающихся покорить Северный полюс, толи неандертальцев, бегущих от неумолимо надвигающегося ледника.
Ко всему прочему натиск стихии лишил курортников электрического освещения. Январские морозы превратили в лёд водопад, текший со склонов Жоэкварского ущелья, и динамо-машина Гагринской гидроэлектростанции остановилась. Её турбина, оставшаяся без воды, замерла и течение электрического тока, зажигавшего «лампочки Ильича», прекратилось. Гагры погрузились во тьму.
Однако это был не последний удар, нанесенный полчищами зимы, солнечному курорту. Вслед за снежным десантом и обстрелами штормовых волн в действие вступили диверсанты дождя и ветра. Размытая ливнем дорога на юг оказалась смыта в море, а на северную дорогу из-за оползня обрушилась часть огромной скалы.
Окружение города было блестяще завершено. Скованная холодом, утопающая в снегах здравница, оказалась полностью изолированной от внешнего мира.
Подход с моря перекрывали штормовые валы, монотонно накатывавшиеся на берег. Ни одно судно не рискнуло бы в такую погоду подойти к берегу. А дорог по суше больше не было.
Ставшие невольными заложниками зимы приезжие, изначально планировавшие провести на курорте месяц, вынуждены были остаться на зимовку. Зимовка на черноморском побережье – что может звучать абсурднее? Но, увы, это было суровой реальностью суровой зимы 1931 года.
Самым популярным санаторием в Гаграх в то время был санаторий, носивший гордое имя товарища Сталина. Вероломное нападение зимы на этот очаг курортного отдыха вполне можно было считать вызовом лично вождю Советского Союза. Но генеральный секретарь ВКП(б) на этот злобный выпад стихии, ни как не среагировал.
Давайте немного пофантазируем. Мог ли бы Иосиф Виссарионович решить проблемы советских граждан, застигнутых врасплох в стенах санатория его имени? Мог ли бы ликвидировать последствия стихийного бедствия, обрушившегося на курорт Гагры?
Думаю, что мог. Ему достаточного было лишь поднять трубку телефона в своём кремлёвском кабинете и отдать соответствующие распоряжения. А там завертелись бы невидимые бюрократические шестеренки, заскрипели винтики государственной машины, и проблема была бы решена в кратчайшие сроки. Согнанные по приказу наркома НКВД из Сибирских лагерей кулаки, подкулачники, контрреволюционеры и прочие враги народа и несознательные элементы бросились бы расчищать снежные заносы, дробить скалы и восстанавливать дороги.
Однако товарища Сталина в то, как мы помним, суровое время беспокоили совсем иные проблемы. Зарубежные соседи, не шибко любившие старую досоветскую Россию, новую Россию, любили ещё меньше. Став Советским Союзом, новое государство не перестало быть Россией и эту непохожесть, это нежелание подчиняться власти мирового капитала ей простить не могли.
У западных границ накачивала мускулы и скалила зубы Польша, ещё не получившая заслуженного прозвища «гиены Европы», но уже готовящаяся при случае отгрызть кусок советской территории. Грезящее созданием Великой Польши «от можа до можа» панское правительство мечтало развернуть свои владения от Балтики до Черного моря.
«В войне … мы не будем брать пленных. И в ней не будет места для человеческих чувств и культурных ограничений. Мир содрогнётся от … войны. Мы должны вселить в наших солдат дух сверхчеловеческой жертвенности, безжалостной мести и жестокости» - это вовсе не строки из речей бесноватого Адольфа Гитлера, как может показаться. Отнюдь нет. Это цитата из польской газеты, вышедшей за год до того как на черноморское побережье близ Гагр обрушился аномальный снегопад зимы 1931 года.
Угроза СССР со стороны Германии ещё не была столь же очевидной, но труд Майн Кампф уже был написан и издан. В 1931 году, бывший ефрейтор Шикельгрубер не обладал силами и властью, для воплощения своих идей, но они уже были вброшены в германское общество. Вот уже более пяти лет немецкие бюргеры впитывали, близкие им, планы завоевания жизненного пространства на Востоке и порабощения унтерменшей арийцами.
Полный перевод этой «библии национал социализма» на русский язык ляжет на стол советских партработников лишь спустя два года, в 1933 году, но основные тезисы данного опуса товарищу Сталину доложили гораздо раньше. И то, что там было написано, оптимизма не внушало. Было ясно, что восточные территории, включая советские, рассматриваются немецкими радикалами, как будущая кормовая и сырьевая база для создаваемого «тысячелетнего рейха».
Не было покоя и на южных границах Советского Союза. Несмотря на то, что гражданская война на территории бывшей Российской империи завершилась 10 лет тому назад, в Средней Азии продолжали тлеть очаги антисоветского сопротивления. Периодически эти очаги вспыхивали пожарами массового бандитизма.
Банды, численностью порой до нескольких сотен человек совершали налёты на гарнизоны, погранзаставы, населенные пункты и стремительно отходили в случае подхода крупных сил пограничников или красноармейцев. Собственно за эту тактику участники данных банд и получили прозвище – басмачи. В тюркских языках слово басма – означает налёт.
Советская власть была вынуждена отвлекать на борьбу с этими жестокими и высокомобильными бандами значительные силы. Для противодействия басмачеству применялась не только конница и пехота, но артиллерия, бронеавтомобили и даже авиация.
К 1931 году ещё не полыхал, но вполне себе «дымился» и советский Дальний Восток. После разгрома в 1929 году банд китайских, националистов и примкнувших к ним бывших белогвардейцев, действовавших в районе КВЖД, главной угрозой там становилась императорская Япония. Возможность развертывания агрессивной войны против Советского Союза давно рассматривалось в военных и политических кругах. Японии.
В 1927 году советской разведке удалось получить текст так называемого «меморандума Танака», названного в честь тогдашнего премьер-министра Японии генерала Гиити Танака. Автор меморандума призывал «взорвать срытый риф (СССР), мешающий движению судна Японской империи вперед». Предлагалось, осуществить продвижение до озера Байкал, полностью оккупировать Дальневосточный край и включить его в состав японских владений.
Успешные действия Красной армии в конфликте на КВЖД заставил японских военных активизировать разведывательные мероприятия против СССР, так высокая эффективность советской бомбардировочной авиации и умелое применение пехотных подразделений показали реальную силу РККА, испугавшую японских милитаристов и охладившую их пыл.
Разведка докладывала Сталину, что «Экономический кризис в Японии и стремление Китая, вести независимую от Японии политику толкает японское правительство на усиление агрессии в Маньчжурии как против Китая, так и против СССР». При этом агрессивные планы японской военщины вызывались не только и не столько идеологическими причинами. Как считали сами японские генералы: «Кардинальная цель этой войны должна заключаться не столько в предохранении Японии от коммунизма, сколько в завладении Советским Дальним Востоком и Восточной Сибирью».
Всё вышеперечисленное, составляло лишь некоторые внешнеполитические проблемы, но товарищу Сталину тогда хватало сложностей и во внутренней политике, которая во многом определялась сложным международным положением.
Глава советского государства понимал, что вооруженное столкновение с капиталистическим миром неизбежно. Советская Россия катастрофически отставала от развитых стран. По разным оценкам минимум на полсотни лет. Этот разрыв необходимо было преодолеть максимум за 10 лет. Всего за две пятилетки. Преодолеть, напрягая все силы и, невзирая на жертвы и лишения. Преодолеть – иначе нас сомнут.
Главным путем преодоления этого отставания было наращивание промышленного потенциала, а это могла обеспечить лишь форсированная индустриализация страны. Но для проведения индустриализации у страны не было, ни денежных средств на покупку современных технологий и оборудования, ни рабочих рук. Ведущие державы Запада осуществляли свою промышленную революцию за счёт колоний. Рабский труд туземцев и вывозимые с покоренных территорий ресурсы заложили основу экономического процветания и быстрого развития Франции, Голландии, Великобритании. У СССР колоний не было. Модернизацию страны предстояло осуществить за счёт собственного народа. Это был жестокий путь, но иного пути не было.
В таких условиях СССР был вынужден пойти на укрупнение сельскохозяйственного производства – на ускоренную коллективизацию. Укрупнение хозяйств и постановка их под жесткий государственный контроль создавала возможности решить целый ряд задач. Крупные хозяйства делали рентабельными применение тракторов, комбайнов, сеялок, искусственного орошения, агрономии и агрохимии. Всё это в свою очередь позволяло не только увеличить производство сельхозпродукции, но и уменьшить число работников с направлением освободившихся рабочих рук в промышленность.
Другой головной болью Иосифа Виссарионовича была борьба с оппозицией и прежде всего со сторонниками, высланного за границу в 1929 году, Льва Троцкого, которые среди советских и партийных деятелей на тот момент были весьма многочисленными.
В общем если в начале января 1931 года товарищ Сталин, при его плотном рабочем графике и тысячах нерешенных проблем разной степени сложности, и мог думать об Абхазии, то лишь об упразднении ССРА и включении её в состав советской Грузии на правах автономии.
Спасение отдыхающих, в санатории его имени, из снежного плена, первоочередной задачей для главы Советского Союза не являлось. Трубка кремлевского телефона так и не была снята и операция по защите Гагр от зимней агрессии не началась.
Однако это и к лучшему. Ведь иначе литературный клуб имени принца Ольденбургского никогда бы не возник, а советский, да и мировой читатель никогда бы не узнал о славных приключениях одесского сыщика Володи Патрикеева и конокрада Красавчика.
Родившаяся в комнате у зеленого камина повесть о Зеленом фургоне обрывалась на аресте Красавчика в бандитском притоне на Ставках. Но на самом деле этим история не заканчивалась и сейчас у тебя мой дорогой читатель есть шанс получить ответ на самый главный вопрос, появляющийся, когда перевертывается последняя страница полюбившейся книги – «А что было дальше?
Ну, что же друзья, давайте узнаем. Впёред – к зеленому камину!
Глава 1. Замок принца Ольденбургского.
Прежде чем рассказать о литературном клубе, упомянутом выше, стоит уделить внимание и тому, кто создал дворец, в котором он возник - принцу Ольденбургскому. Биография этого удивительного человека ещё ждет своего рассказчика. Однако она так обширна и насыщенна событиями, что вполне заслуживает отдельной книги. Мы же коснемся её лишь кратко.
В стране победившего социализма, особенно в ранние годы её существования, не шибко жаловали память о всяких аристократах, членах Императорской фамилии и «прислужниках проклятого царского режима». Достаточно вспомнить снос памятников таким героям истории России, как генерал Скобелев, адмирал Нахимов или генералиссимус Суворов.
При этом замок принца Ольденбургского, как ни странно уцелел. Во многом в этом была заслуга и самого принца. Сделанное им пережило, не только его самого, но и его последующих гонителей.
Несмотря на свою аристократическую и даже экзотическую фамилию принц носил вполне простонародное имя - Александр Петрович. Полностью же он именовался так - герцог Александр Константин Фридрих Ольденбургский.
Родился принц в 1844 году в Санкт-Петербурге. Будучи вторым сыном принца Петра Георгиевича Ольденбургского и принцессы Терезии Нассауской, по отцовской линии, он приходился правнуком императору Павлу I. Отец Александра был племянником императора Николая I и таким образом, как и его сын, состоял в кровном родстве с последним российским императором Николаем II.
Принц оставил о себе добрую память, внеся серьезный вклад в развитие российской медицинской науки, в том числе в эпидемиологию и курортное дело. Получив блестящее образование, он живо интересовался развитием медицины, состоял в переписке с такими её светилами как Луи Пастер и Роберт Кох. Эпидемии были настоящим бичом России XIX и начала XX века. В течении XIX столетия на Россию обрушилось 15 эпидемий чумы, 8 эпидемий холеры и это не считая вспышек оспы, дифтерии, кори, скарлатины, малярии, тифа. Число жертв измерялось сотнями тысяч. Основной процент погибших приходился на детей.
Понимая важность борьбы с заболеваниями, принц Ольденбургский в 1890 году на собственные средства основал в столице Институт экспериментальной медицины. Он же стал его первым и основным попечителем. Институт задумывался как высшее научное медицинское учреждение академического типа, с основной задачей — производить практическое применение способов борьбы с заболеваниями и их последствиями. Это научное учреждение занималось созданием противочумной вакцины.
Выявить возбудитель чумы, чумную палочку, удалось в 1894 году. Это произошло в Гонконге, где бушевала эпидемия, а сделать важное открытие удалось благодаря работе японского микробиолога, создателя противостолбнячной сыворотки, Сибасабуро Китасато и молодого французского исследователя Александра Йерсена. Позже именно Йерсен создал первую противочумную сыворотку. Однако наиболее эффективное, на тот момент, средство борьбы с чумой изобрел наш соотечественник Владимир Хавкин.
В 1896 году Хавкин, выпускник Новороссийского университета, работавший в охваченной чумной эпидемией Индии, изобрел так называемую «лимфу Хавкина», ставшую одной из первых вакцин против чумы. Именно эту вакцину и начали производить в России, на территории, созданной в одном из фортов Кронштадта, специальной лаборатории.
Лаборатория подчинялась, образованной по Императорскому указу, «Особой комиссии для предупреждения занесения чумной заразы и борьбы с нею в случае появления ее в России», сокращенно КОМОЧУМ. Эту комиссию и возглавил принц Александр Ольденбургский, бывший к тому времени сенатором и членом Государственного совета. А форт, ранее носивший имя Императора Александра I и под этим именем запечатленный на картине великого мариниста Ивана Айвазовского, стал известен как «Чумной форт». Оборудование лаборатории на территории форта проводилось, в основном, за счёт средств принца Ольденбургского. Выпускаемая там вакцина использовалась не только в России, но и отправлялась за рубеж. Именно благодаря этой вакцине удалось победить вспышку чумы в Индии и предотвратить многочисленные жертвы среди местного населения.
Особое внимание Александр Ольденбургский уделял развитию курортного дела. Ему хотелось, чтоб его сограждане могли поправлять здоровье не только на заморских курортах, но и в пределах своего отечества. Именно принцу принадлежит идея создания на Черноморском побережье российской Ривьеры. И именно благодаря его трудолюбию и упорству эта идея была блестяще воплощена.
Мало кто знает, но знаменитые нынче, Черноморские курорты прежде считались местами гиблыми и непривлекательными. Ещё древние греки, порой ссылали своих вольнодумцев в Анапу, которую признавали местностью с суровым климатом, вредным для здоровья.
Дело было не только в более холодной, по сравнению со Средиземноморьем, зиме. Причина крылась в ином. Известная грекам легендарная Колхида, кроме Золотого руна, славилась и своими болотистыми берегами. Болота и озера были местом обитания миллионов комаров, распространявших малярию. Эта страшная болезнь не побеждена окончательно и по сей день.
В России XIX века Причерноморье также использовалось как место ссылки. Например, в Гагры был сослан участник восстания декабристов Александр Бестужев-Марлинский, отмечавший, что в иные годы от лихорадки умирало полтора комплекта гарнизона местной крепости.
Когда Александр Ольденбургский приступил к организации в Гаграх курорта мирового уровня, то его планы большинством были встречены скептически, однако ему удалось убедить Николая II в перспективности своей идеи и обеспечить ей финансирование из государственного бюджета.
В июне 1901 года на строительство курорта из казны были выделены 100 тысяч золотых рублей. Общая сумма расходов в целом составила астрономическую по тем временам сумму свыше 7,5 миллионов рублей золотом.
Но одних только денег было недостаточно. Чтобы создать на аналог Ниццы принц первым делом приступил к борьбе с малярией. Для этого нужны были технологии и специалисты. Широко использовался мировой опыт осушения болотистых местностей. Были прорыты дренажные каналы, высажены эвкалиптовые рощи, существенно сократившие площадь болот. Однако полностью устранить малярию с Абхазского побережья удалось лишь к 50-м годам ХХ века.
Помогла победить малярию серая неприметная рыбка – гамбузия. Оказалось, что эта плодовитая рыбка охотно питается личинками малярийного комара. Прежде для борьбы с переносчиками малярии боролись весьма экзотическими способами. Например, разводили летучих мышей, которые как считалось, должны были поедать комаров.
В июне 1925 года в водоемы близ Гагр была выпущена партия из 153 оплодотворенных самок гамбузии. Рыбки оказались не только плодовитыми, но и весьма прожорливыми. Первая партия, привезенная в обычном бидоне, довольно быстро размножилась и принялась рьяно уничтожать комариных личинок.
Кроме борьбы с малярией принц Ольденбургский организовал в Гаграх телеграфную и телефонную связь, регулярное пароходное и автомобильное сообщение, узкоколейную дорогу. Построил электростанцию, типографию, водопровод, ремонтные мастерские, теннисный корт, кинематограф, водолечебницу.
Были разбиты изысканные скверы и парки, вырыты многочисленные пруду и устроены фонтаны. Для нужд местного населения им были построены детский приют, над которым взяла шефство его супруга, больница, школа, библиотека.
Высаживались экзотические деревья. В том числе финиковые и кокосовые пальмы, бананы, магнолии, агавы, кипарисы. Благодаря трудам принца в окрестностях появились цитрусовые рощи и виноградники. На побережье были обустроены пляжи.
Для отдыхающих распахнул двери отель Гаприш. Это трехэтажное здание, с часами на фронтоне, было изготовлено из норвежской сосны. Его построили в Норвегии по заказу Александра Ольденбургского и доставили в Абхазию в разобранном виде, где собрали вновь. Считалось, что казино этого отеля, со временем, составит конкуренцию лучшим игровым залам Монте-Карло.
Но жемчужиной курорта стало имение принца, построенное на склоне горы ущелья Жоэквра. Дворец окружал роскошный сад с прудами, фонтанами, мостиками и мраморными скульптурами. Внутреннее убранство дворца, несмотря на персидские ковры, дорогую посуду, картины кисти знаменитых мастеров, старинные доспехи и оружие, не отличалось кричащей роскошью. Напротив красота замка была сдержанной, лаконичной, но от этого еще более выразительной.
Замок казался, словно прилепившимся к отвесной скале, что придавало ему неповторимый и оригинальный вид, а его очертания больше напоминали времена деревянного зодчества, чем каменных построек.
В этом замке-дворце принц Ольденбургский и встретил весть о свержении Николая. Империя, которой он честно и самоотверженно служил, рухнула. В новой России для него места не было. В тот же день на своем Мерседесе он выехал в Туапсе. Оттуда поездом убыл в Финляндию, а позже вместе с семьей перебрался во Францию. Вернуться на Родину, ему было не суждено. Его сердце, перестало биться, на чужбине, в 88 лет. Почтенный возраст для мужчин того времени.
Скончался творец и подвижник, превративший окрестности Гагр в русскую Ривьеру, на территории Ривьеры французской. Он умер в курортном городке Биарриц, на Лазурном берегу Франции, в 1932 году. Умер примерно через год и девять месяцев после того, как в его бывшем дворце, переименованном в санаторий имени Сталина, зародился литературный клуб, подаривший читателям историю о Зеленом фургоне.
Глава 2. Комната с зеленым камином.
Почему же палата санатория за номером семь стала известна как «комната с зеленым камином»? Дело в том, что помещения в замке принца Ольденбургского, чем-то похожем на сказочный пряничный домик, на случай холодов, были оборудованы каминами. Камины эти были украшены изящными цветными изразцами. Цвета при этом встречались самые разнообразные: от мраморно-белого, до небесно-голубого. Один из каминов, как нетрудно догадаться, был выложен зелеными изразцами.
Именно в палате у этого камина и возник упомянутый ранее литературный клуб. Причин зарождения клуба было несколько. Прежде всего, своим возникновением клуб был обязан буйству стихии, атаковавшей в январе 1931 года Черноморское побережье в районе Гагр. Но справедливым будет и мнение одного из участников тех давних событий о том, что, прежде всего появление клуба стало результатом действия стихии скуки, от которой страдали все жители санатория.
Скука изводила курортников, оказавшихся в положении вынужденных робинзонов или скорее даже полярников, сильнее, чем порывы ветра, гул не останавливающегося прибоя и сыпавшиеся с темного неба мохнатые снежинки.
Впрочем, были и два исключения - шахматисты и любители фотографии.
Первые были настолько увлечены своей древней мудрой игрой, что не прервали бы её и в случае извержения вулкана. Отсутствие электричества их нисколько не заботило. Начиная свои партии с самым рассветом, они порой завершали их уже сильно после заката.
Вторые с упорством, достойным лучшего применения, продолжали раз за разом снимать пальмы под снегом, стылое море и один и тот же розовый куст, продолжавший цвести, невзирая на аномальный снегопад.
Тем же, кому были неинтересны защита Филидора, миттельшпиль Алехина, ловушка Легаля, комбинации Капабланки и прочие ладейные эндшпили, так же тем, кто путали фотографический аппарат Лейка с поливочным инвентарем, а экспозицию не отличали от композиции - оставалось только страдать от давящей на всё их естество скуки.
Окружающая обстановка действовала пациентам санатория для нервнобольных на нервы. В условиях вынужденного заточения, будучи окруженным шахматистами, стучащими с утра до ночи фигурами по доскам, либо бегающими вокруг несчастного розового куста фотографами, можно заработать нервное заболевание, даже не имея изначальности предрасположенности к таковому.
Отрезанным от внешнего мира отдыхающим жутко надоело отдыхать. Им уже всё надоело. Им жутко хотелось вырваться из нежданного плена, вернуться домой и наконец-то отдохнуть от надоевшего отдыха и излечиться от лечения.
Угнетало всё. И больничная одежда, напоминавшая своим однообразием арестантскую робу. И очень полезное, но, разумеется, абсолютно не вкусное питание из санаторской столовой. И вежливый и внимательный, но уже казавшийся назойливым персонал с его клизмами, утками, грелками. И конечно же, строгие врачи, требовавшие делать зарядку, взвешиваться на трясущихся как холодец весах с гирьками, соблюдать режим дня, выполнять назначенные процедуры и принимать изрядно опротивевшие лекарства.
Особо не повезло пациентам палаты на первом этаже. Двери в санаторий, согласно утвержденному распорядку, запирались в 11 часов вечера и запоздавшие курортники, не желавшие отвечать за нарушение режима, пытались в полном соответствии с заветами пролетарского вождя Владимира Ильича Ленина идти другим путём. И этот другой путь, разумеется, вёл их через окна упомянутой палаты, в связи, с чем выспаться нормально, у размещавшихся в ней пациентов, не было решительно никакой возможности.
Вынужденные страдать от скуки посетители санатория, не имевшие шахматной доски и фотоаппарата, пытались найти альтернативу шахматам и фотографическому делу. Нашли они её достаточно быстро, но она совершенно не устраивала, ни главного врача санатория, ни его коллег.
Ниже от санатория, в стенах старой гагринской крепости Абаата, находился артельный духан «Феникс», который в отличие от аналогичного заведения, носившего гордое имя «Саламандра» продолжал функционировать. Конкурировавшая с «Фениксом» «Саламандра» выгорела ещё в самом начале января и прекратила своё существование.
В «Фениксе», страдающим от скуки, могли предложить залить тоску «Букетом Абхазии», а вкус опротивевшей больничной еды перебить настоящим абхазским чебуреком, который по уверениям официантов, клявшихся здоровьем родителей, попробовавший не забыл бы никогда. Но это было стандартное меню.
Для истинных ценителей предлагалась изысканейшее вино «Изабелла», которое, разумеется, тут официант начинал клясться уже не только родителями, но и честью своёго рода, было изготовлено в имении самого принца Ольденбургского, и которого остался всего один бочонок, но для дорогого и щедрого гостя его с радостью нальют и поставят на стол.
Главврач периодически делал вылазки в крепость, застигая нарушивших режим диетиков, что называется с чебуреком в зубах, но полностью пресечь данное позорное явление никак не мог. Желающий вкусить запретное всегда изыщет возможность к этому.
Люди, основавшие литературный клуб, собиравшийся у камина с зелеными изразцами, не были ни шахматистами, ни фотолюбителями. Не были они и сторонниками вульгарного пьянства. Поглощение чебуреков, запиваемых «букетом Абхазии» казалось им пошлостью. Этот путь был не для них.
Они были людьми, имевшими литературное чувство и не лишенными литературного таланта.
Изначально будущие члены клуба собирались, чтобы разгадывать шарады, но затем постепенно начали рассказывать разные истории, в основном жуткие или мистические. Рождение клуба окончательно свершилось, когда кто-то предложил эти истории записывать. После этого пути назад уже не было.
Председателем клуба единогласно избрали единственного из всех собиравшихся профессионального литератора Владимира Патрикеева. Он особо и не возражал, правда, взял на себя роль своеобразного судьи, оценивавшего являемые членами клуба рассказы, но не представлявшего на их суд своих историй. Кроме того он отвечал за поддержание огня в камине и следил, чтоб угольки не упали на паркет. Повторять печальную судьбу духана «Саламандра» литераторам из седьмой палаты не хотелось.
Писательский зуд живет в каждом и трижды прав Чехов, говоривший, что он неистребим. Девиз клуба утверждал, что в каждой жизни есть, по крайней мере, один интересный сюжет. В ходе вечерних заседаний клуба «У зеленого камина» его участники сами убедились, что у каждого из них есть как минимум одна интересная история.
Свои истории рассказали и хлебопек Пфайфер и врач Нечестивцева, и даже юрисконсульт Котик. Причём, вопреки ожиданиям, истории оказались никак не связаны с родом занятий авторов.
Старик Пфайфер рассказал не о пекарях, а о том, как он заболел плевритом. Нечестивцева вместо медицинской драмы изложила новеллу насыщенную интимной лирикой, заставив даже несколько раз покраснеть и так всегда докрасна выбритого военного интенданта, Сдобнова. А юрисконсульт Котик, жгучий брюнет с усами как у Мопассана, несмотря на то, что был потомственным юрисконсультом, поведал не случай из судебной практики, а чем-то похожую на сказку историю о том, как он ещё в детстве, будучи гимназистом, ждал накануне наступления Рождества прихода со службы отца юрисконсульта.
Однако самую потрясающую историю рассказал друг писателя Патрикеева – доктор Бойченко. История эта оказалась никак не связана с докторами, болезнями и медициной. Её герои гонялись за бандитами и конокрадами, либо напротив, убегали от милиции и прятались на воровских малинах. Это была история о сыщиках и преступниках, о преступлениях и подвигах, о победах и проигрышах. А ещё она, разумеется, была о дружбе скрепленной испытаниями.
История молодого сыщика Володи и конокрада Красавчика, покорила всех. Слушатели жаждали продолжения. Им хотелось, чтоб Зеленый фургон с маленькими розочками всё также нёс их вместе с героями по пыльному жаркому шляху к новым приключениям.
Странным образом, завершение истории, поведанной доктором Бойченко, совпало с завершением вынужденного заточения членов литературного клуба.
Шторм утих. В бухту, сияя огнями, входил пассажирский лайнер. Пароход был прекрасно виден в широкое окно, возле которого стоял писатель Патрикеев. Скоро, совсем скоро все они покинут санаторий имени Сталина, уедут с Черноморского курорта и оставят литературный клуб замка принца Ольденбургского за спиной. Но почему-то им не хотелось этого делать.
- Теплоход пришел товарищи! - произнес литератор, поворачиваясь и вглядываясь в лица участников клуба. Он с удивлением заметил, что на этих лицах, освещенных неровным, дрожащим светом керосиновой лампы читалось скорее разочарование, чем радость.
Повисшую паузу прервал, обычно молчаливый, Сдобнов.
- Вот и кончилось наше вынужденное заточение.
- И что, значит конец нашему литературному клубу замка принца Ольденбургского? - спросил Пфайфер.
- Выходит, что так! – согласился Патрикеев.
- Рассказы закончились. Пора возвращаться в реальную жизнь., - поддержал приятеля Бойченко.
Возможно, на этом история литературного клуба и закончилась бы, но, как это часто бывает, вмешалась женщина. И, как это часто бывает, вмешавшись, изменила всё окончательно и бесповоротно. Не зря тайфунам и ураганам дают женские имена, а мудрые французы подарили миру своё извечное шерше ля фам.
Не окажись на заре сотворения мира рядом с Адамом Ева, то он бы никогда не дерзнул протянуть руку к древу добра и зла, не коснулся запретного плода и так бы и бродил по райскому саду одинокий и бесполезный. Женщина, а ей, разумеется, была врач Нечестивцева, произнесла слова, которые вырываясь из женских уст, как правило, не сулят ничего хорошего.
- Нет, я решительно не согласна!
Далее она произнесла фразу, порой повергающую в уныние любого из троих: усталого партнера на танцевальной площадке, небогатого супруга в дорогом ресторане или утомленного любовника на ложе страсти:
- Я хочу продолжения!
Она пожала плечами и добавила:
- К тому же Котик принес дрова.
Юрисконсульт Котик, который ещё не стал для Нечистивцевой ни первым, ни вторым, ни третьим, но явно желал воплотить все три ипостаси, присоединился к её словам, обращаясь к Патрикееву:
- Да, Владимир Алексеевич, может, вы расскажете, что было дальше с Володей и Красавчиком. Дров хватит. Да и на теплоход мы полагаю, успеем.
Котик поправил свои волнистые усы и подбросил в камин новое полено.
Патрикеев снова повернулся к окну. Посмотрел на швартующийся корабль. Вероятно, отплывать он будет лишь к вечеру. Время действительно есть. Дрова тоже.
Видя, что писатель колеблется, в уговоры включился и Пфайфер. Он улыбнулся, от чего его доброе как у старухи, морщинистое лицо, стало похожим на печеное яблоко, и произнес:
- Ну, Владимир Алексеевич, просим. Мне тоже не терпится узнать…
- Просим, товарищ Патрикеев – подхватил Сдобнов, заправляя в идеально начищенный сапог вылезшую штанину зеленых пижамных брюк.
- Ну, пожалуйста. Я сгораю от любопытства, - томным голосом протянула Нечестивцева, - Володя обязательно должен встретить свою любовь. А то в рассказе доктора был сплошной детектив, ни какой интимной лирики. Такая пинкертоновщина без любовной линии никуда не годится, поверьте мне.
Патрикеев развернулся к просящим. Невоспитанно было бы, повернувшись спиной, пялиться на залитую отблесками судовых огней водную гладь, когда к тебе обращается столько людей.
- А ведь и, правда, пора рассказать всё. К тому же дружище ты единственный, кто за всё время существования клуба не поведал ни одной истории – слегка укорил его Бойченко.
- Хорошо! - согласился Патрикеев, - Пусть история председателя клуба станет завершающей. Я говорил вам, что в каждой жизни есть, по крайней мере, один интересный сюжет. Так вот, жизнь Володи, после поимки Красавчика, оказалась сюжетом поистине невероятным. Судьба закрутила его так, как не удалось бы фантазии самого изощренного автора.
Глава 3. Агент необыкновенной проницательности
Весть о том, что начинающий, но подающий надежды начальник Севериновской милиции Владимир Алексеевич Патрикеев захватил в притоне на Ставках десяток уголовников и ликвидировал самого Червеня, прежде считавшего неуловимым, взбудоражила Одесский уездный угрозыск.
Особо сильное впечатление эта история произвела на начальника Уездрозыска товарища Цинципера. В отличие от самого Володи, с детства зачитывавшегося книгами о приключениях великого английского сыщика Шерлока Холмса, товарищ Цинципер не мечтал стать сыщиком. Отнюдь нет. При старом режиме он служил скромным помощником присяжного поверенного, но его карьера в данном качестве была недолгой. Из-за своих радикальных взглядов он справедливо считался политически неблагонадежным, что повлекло за собой лишение практики.
Таким образом, будучи человеком, сугубо городским, интеллигентным и благовоспитанным, Цинципер ничего не знал ни об уголовном мире, ни о способах борьбы с ним. В своей прошлой старорежимной жизни, отлученный царскими сатрапами от юридической практики, он не сталкивался с уголовниками даже в качестве подзащитных. Однако именно это обстоятельство и привело его в итоге на должность начальника уголовного розыска Одесского уезда.
После установления в Одессе Советской власти о Цинципере вспомнили как о человеке, имевшем юридическое образование и к тому же, несмотря на своё не пролетарское происхождение, подвергавшемся репрессиям при царском режиме. Вот так, вопреки своему желанию, он и был назначен на должность главного сыщика Одесского уезда. При этом поимку, каких либо преступников, он считал делом совершенно невозможным.
После того как, его протеже Патрикеев, действуя по плану предложенному Виктором Прокопьевичем Шестаковым, лихо накрыл воровскую малину на Ставках, товарищ Цинципер пришел в совершеннейшее возбуждение.
Радость триумфа, конечно, несколько омрачалась тем обстоятельством, что сам Шестаков получил серьёзную травму головы. В самом начале операции по захвату бандитов чья-то подлая рука, на редкость метко, метнула в лоб Виктору Прокопьевичу черную квасную бутылку толстого стекла, более чем на месяц отправив того на госпитальную койку. С другой стороны с учетом того, что удалось уничтожить известного налётчика Червеня, это был огромный успех уездного угрозыска и значит в какой-то мере самого Цинципера.
Надо отдать должное товарищу Цинциперу он не стал приписывать лавры себе, а напротив, сделал всё от него зависящее, чтоб Шестаков и Патрикеев были поощрены.
Вот при таких обстоятельствах начмил Севериновской волости Патрикеев оказался 25 августа 1920 года во дворе Управление Одесской губернской советской рабоче-крестьянской милиции по улице Херсонская 56. К тому моменту Шестаков ещё находился в руках эскулапов, а Грищенко, струсивший при захвате банды, пребывал под арестом.
Володя вошел в здание управления, предъявил удостоверение, быстрым шагом поднялся на второй этаж и оказался в просторном актовом зале. Зал был почти полон. Найдя свободноё место, он опустился на откидное сиденье, оббитое бордовым плюшем.
Володя пришёл вовремя. Буквально через пару минут, все собравшиеся встали и дружно запели Интернационал. Собрание началось.
Первым на трибуну вышел Цинципер. Он несколько раз кашлянул, прочистил горло, обвёл взглядом притихший зал и начал:
- Товарищи! Вы знаете, что я не учился сыскному делу. Когда мы начинали, у Советской власти совершенно не было своих специалистов по уголовному розыску. Работников старого сыскного отделения, нельзя было привлекать к службе, наоборот, большинство из них следовало разыскивать и сажать как прислужников царского режима. И это правильно. Я сам подвергался репрессиям со стороны этих царских сатрапов и считаю, что они не заслуживают ни какой пощады. Мы должны поступать с ними по всей строгости социалистического закона и относиться к этим осколкам старого мира со всей пролетарской ненавистью!
Зал встретил эти слова оратора одобрительным гулом. Говорить речи бывший помощник присяжного поверенного умел хорошо. Дождавшись, когда гул стихнет, Цинципер продолжил:
- На старых спецов опираться мы не можем, но наша сила в другом. Наша милиция является подлинно народной. Опираясь на поддержку населения товарищи, мы победим преступность. Окончательно искореним это родимое пятно капитализма, доставшееся нам от царского прошлого. Решительно покончим с остатками банд уголовного отребья дружков Мишки Япончика и ему подобных.
В это раз зал не ограничился гулом одобрения, а ответил на слова начальника уездного угро, громкими аплодисментами.
Ободренный реакцией слушателей Цинципер повысил голос. До баса архидьякона Спасо-Преображенского собора он, конечно, не дотягивал, но в зале с отличной акустикой и его слова звенели чеканным металлом.
- Раньше у Советской власти не было своих специалистов по уголовному розыску. Но теперь они есть! Это наши товарищи Шестаков и Патрикеев! Рискуя жизнью, они обезвредили опаснейшего бандита, налетчика Червеня. Задержали десяток других преступников, и известного конокрада Красавчика. По решению начальника губернского угрозыска, за успешную борьбу с бандитизмом, товарищи Патрикеев и Шестаков награждаются именными золотыми часами!
На этот зал просто взорвался овациями. Видя, что Цинципер жестом подзывает его к себе, Володя встал и начал пробираться к трибуне.
К моменту, когда Патрикеев добрался до трибуны, возле неё уже стоял Начоперот. Глядя на начальника оперативного отдела можно было залюбоваться. На нём красовалась расшитая золотом кубанка с красным верхом, алая черкеска, кавалерийские галифе, желтые сапоги с голенищами раструбом и подколенными ремешками. На поясе у него граната-бутылочка и огромный маузер в лакированной кобуре красного дерева.
Володя и так был смущен вниманием к своей персоне, от вида сияющего, как новенький целковый старой чеканки, Начоперота и вовсе растерялся. Только этим может быть объяснена допущенная им досадная оплошность.
Когда оратор, взяв у начальника оперативного отдела, золотые часы протянул их награждаемому, то начмил Севериновки не нашёл ничего лучшего чем ляпнуть:
- Спасибо товарищ Цинципер!
- Патрикеев! – возмущенно зашипел Начоперот, и его шикарные драгунские усы с негодованием встопорщились вверх.
- Ой, извините, - опомнился Володя и четко повернувшись, через левое плечо, в сторону зала, рявкнул, - Служу трудовому народу!
- Ура товарищи! – крикнул Цинципер.
На этот раз зал ответил не только овациями. Из сотен глоток грянуло дружное ура, от которого казалось, с потолков посыплется старорежимная лепнина, с мещанскими амурчиками и пошлыми декадентскими розочками, доставшаяся Управлению губмилици от проклятого прошлого.
Так к Володе пришел первый серьезный успех и заслуженная награда. Но в целом в его жизни мало что изменилось. Володя по-прежнему работал в Севериновке, занимаясь тем же чем и раньше. Дни его службы тянулись один за другим, складываясь в недели, которые вливаясь в месяцы, приближали к окончанию очередной год.
Как прежде молодой начальник мотался по селам волости, гоняясь за конокрадами и осматривая степные придорожные трупы. В то неспокойное время трупы у дорог находили часто. Он выезжал на осмотр места происшествия на серой кобыле Коханочке, а вечерами диктовал тексты документов делопроизводителю Анны Семеновне Мурашко, которая старательно набивала их на расшатанном Ундервуде, выпущенном ещё аж в 1913 году.
Патрикееву приходилось мириться с этим дребезжащим американским монстром имевшим клавиатуру с ижицами, ерами и прочими ятями, поставлявшимся, как гласила надпись на его боку, представительством Г.Герляха в Варшаве. Собственных пишмашинок молодая советская республика ещё пока не выпускала.
Приходилось мириться Володе и с возвращением на службу, арестованного им младмила Грищенко. Это решение далось ему нелегко. Горячий и склонный, в силу возраста, к юношескому максимализму Патрикеев считал Грищенко изменником, струсившим и бросившим в беде своего боевого товарища Шестакова. К его удивлению сам Шестаков это мнение своего молодого начальника не разделял.
- Понимаешь Володя, мы коммунисты не должны рубить с плеча. Оступиться любой может. Карающий меч революции штука крайне острая и махать им бездумно не стоит. – так прореагировал Виктор Прокофьевич, на сообщение Патрикеева об отдаче Грищенко под арест.
Владимир кипятился и доказывал, что из-за того, что Грищенко смалодушничал сам Шестаков едва не погиб.
- Ну, ведь не погиб, - отвечал Шестаков, качая замотанной бинтами головой.
Володя в ответ говорил о суровости времени и необходимости, жёстких мер. Но Виктор Прокофьевич разбивал все его доводы.
- Ну, оступился человек. Растерялся. Сплоховал с испуга и неожиданности. Со всяким может случиться. Хороши же мы будем, если от своего товарища отвернемся. Вот выгоним его из милиции и даже отправим в ДОПР. Только кому от этого лучше будет? А если человек потом запьёт или того хуже к преступному элементу примкнет? Милиция одного бойца потеряет, а преступный мир приобретет.
- Так что его за проявленную трусость и утрату оружия вообще не наказывать? – возмущался Патрикеев.
- Не, ну пропесочить его конечно надо. Особенно за оружие. Тут я согласен. Но наша цель не наказание, а исправление. Помни это! Если ты сомневаешься, то я лично готов Грищенко на поруки взять.
В конечном итоге Володя согласился, оставить младмила в рядах своего отделения ограничившись месячным пребыванием под арестом. С одной стороны сработало личное поручительство Шестакова, а с другой Володя вспомнил как он сам, поддавшись минутному порыву, в панике убегал со Ставков, закрыв на засов дверь малины. К счастью он смог перебороть себя и вернулся, но ставя себя на место Грищенко, он понимал слова Шестакова о том, что оступиться может каждый.
Со временем Патрикеев признал правоту умудренного опытом Виктора Прокофьевича. Не чувствуя под собой ног от усталости Володя боролся с гидрой алкоголизма выявляя самогонщиков и изымая их самогонные аппараты многие из которых были образцами
подлинного искусства. И в этом важном деле помощь Грищенко была неоценимой.
Грищенко, которому отсидка под арестом пошла на пользу, изменился к лучшему и всячески старался искупить свою вину. Теперь его чудное обоняние к горю местных самогонщиков работало и в Севериновке. Кроме того Грищенко всеми силами старавшийся сгладить впечатления от позорного эпизода на Ставках, когда при поимке банды Червеня он трухнул и потерял свой манлихер, теперь не только объявил войну самогонщикам, но и с удвоенной энергией взялся за спекулянтов. Результатами стали изымаемые им отрезы мануфактуры, кувшины подсолнечного масла, бутыли с самогоном, кожа, сахарин и прочие дефицитные товары, укрываемые спекулянтами.
При этом Грищенко более не выдавал изъятые вещественные доказательства и конфискованный товар «во временное пользование». Не утаивал он с тех пор и изъятый самогон, который, к радости местного доктора, поступал в Волостную больницу.
Проблемы милиционерам создавали не только спекулянты и самогонщики. Реальной головной болью Севериновского угрозыска были кражи, кур, гусей и прочей домашней живности. Раскрывать эти многочисленные преступления было весьма сложно. Однако и тут Володе порой удалось добиваться успехов.
Хотя Шестаков весьма скептически относился к увлечениям Патрикеева методами Шерлока Холмса, но и они при правильном использовании приводили к положительным результатам.
Однажды потратив изрядное время на ползанье по пыли с увеличительным стеклом Владимир не только собрал с места происшествия птичьи перья, щепочки и окурки самокруток, но и рассмотрел в лупу четкий отпечаток сапога с подковкой на каблуке. Когда им удалось прихватить похитителя, пытавшегося сбыть украденных курей на базаре, то у него на каблуке оказалась та самая характерная подковка. Самокрутки, бывшие при нём, оказались скрученными из листков журнала НИВА за 1908 год, как и найденные окурки. В довершении за подкладкой его шинели обнаружилось характерное петушиное перо, совпавшее по рисунку с перьями, изъятыми на месте кражи.
Изобличая жуликов и конокрадов, составляя протоколы и акты осмотра найденных у дорог трупов, расследуя кражи досок, ценившихся в степной Одессщине буквально на вес золота, Володя приобретал бесценный опыт милицейской и оперативной работы.
Бывший гимназист медленно, но уверенно превращался в настоящего сыщика. В его протоколах стало меньше фантазий и красивых оборотов. Он писал сжато, четко по существу, уделяя внимание деталям.
Теперь Патрикеев лучше понимал слова Шестакова, что главное для сыщика не ползание с увеличительным стеклом, а поддержка населения. Почти три года мотался Володя, по уезду защищая революционную законность, пока его судьба не сделала очередной крутой поворот. Время было трудное. Милиция задыхалась от недостатка сотрудников.
Меж тем преступный мир на родине Мишки Япончика не дремал. Летом 1923 года Одессе свирепствовала очередная банда налетчиков. Откуда они появились, никто не знал, но банда сразу заявила о себе несколькими дерзкими нападениями
Одесская милиция задыхалась от вала преступности. Людей катастрофически не хватало. Штаты милиции были урезаны по самый минимум. Зарплаты мало отличались от пособий по безработице. Желающих служить в органах правопорядка было не много. А те, кого удавалось привлечь, не всегда отличались необходимой подготовкой. Старых спецов из сыскного к работе в розыске не допускали по политическим мотивам, а политически благонадежные и классово-близкие не были специалистами. Вчерашние рабочие и крестьяне, вернувшиеся с фронтов гражданской войны, не могли тягаться на равных с душегубами, скокарями, форточниками, гопстопниками, щипачами, маравихерами и прочими мазуриками и жульманами, имевшими за спиной ещё дореволюционный стаж тюремных университетов.
Обойтись в этих условиях без помощи опытных сотрудников губернский розыск решительно не мог, а Начмил Севериновки, которому исполнилось двадцать лет, считался вполне опытным. Поимка Красавчика и ликвидация банды Червеня еще больше укрепила репутацию Патрикеева в глазах начальства, подняв его авторитет до невиданных высот.
Поэтому товарищ Цинципер, пошедший к тому времени на повышение и возглавлявший губрозыск, разумеется, вспомнил Володю, которого, он, читая его прежние акты и протоколы, считал агентом необыкновенной проницательности.
- Подпись автора
Офисный планктон мы на завтрак хаваем
