Сегодня:

От НКВД Советской России - к МВД СССР. Грозовые будни

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » От НКВД Советской России - к МВД СССР. Грозовые будни » Уголовная преступность » Интересное мнение о преступности в Советской России.


Интересное мнение о преступности в Советской России.

Сообщений 1 страница 3 из 3

1

Наша милая Пифуля нашла в сети замечательный материал. По её просьбе открываю эту тему.

ВЕЛИКИЕ БИТВЫ УГОЛОВНОГО МИРА

ВОЙНА ПЕРВАЯ: "ЖИГАНЫ" ПРОТИВ "УРКАГАНОВ"

«ТОВАРИЩИ УГОЛОВНЫЕ»
И ВИХРИ РЕВОЛЮЦИИ

РЕВОЛЮЦИЯ 1917-ГО ГОДА и гражданская война серьезно изменили криминальную обстановку в России. Пёстрое преступное сообщество первых мирных лет Республики Советов в корне отличалось от дореволюционного. В царской России с её мощным полицейским аппаратом борьба с преступностью велась высокопрофессионально и эффективно. Как известно, в 1913-м году в Швейцарии на Международном криминологическом конгрессе  Московская сыскная полиция, которую в то время возглавлял Аркадий Францевич Кошко, была признана лучшей в мире.

Однако после Февральской революции, в марте 1917-го года, Временным правительством была объявлена всеобщая амнистия, и поток уголовников хлынул на свободу. Опустели не только российские «централы», но и сахалинские, забайкальские рудники. По улицам крупных и мелких городов бродили тысячи людей прямо в арестантской одежде, порою даже с «бубновым тузом» на спине. По мнению министра юстиции Александра Керенского, амнистия должна была способствовать «напряжению всех творческих сил народа и защите нового государственного порядка, открывающего путь к обновлению и светлой жизни и для тех, которые впали в уголовные преступления». Уголовный народ тут же напряг свои творческие силы, и количество преступлений возросло в десять раз. Но важно не только количество. Во время революции, гражданской войны и в первые послевоенные годы преступления уголовников - как профессиональных, так и новичков, - отличались особым размахом и жестокостью. Ни созданная Временным правительством гражданская милиция (состоявшая из гимназистов, студентов и бывших городовых), ни управление уголовного розыска того же периода не способны были обуздать уголовную преступность.

ПРАВДА, ПОНАЧАЛУ НЕ ВСЁ ОБСТОЯЛО так уж печально. Кое-где Февральская революция пробудила энтузиазм не только в рядах правопослушных граждан, но и среди уголовников. Например, в апреле 1917 года Ростовская-на-Дону городская дума, готовясь к перевыборам нового головы, решила для «демократического колорита» создать в городе, искони считавшемся столицей босяков, общество помощи бывшим уголовникам. В газете «Ростовская речь» появился пламенный призыв таганрогских уркаганов к своим собратьям: «хотя бы временно, во имя революции, прекратить воровать». Дальше - больше. Ростовская Дума выделила средства для благородного начинания, а возглавить новое общество согласился уголовный «авторитет» Колька Рыбалка (список остальных его кличек занимал машинописную страницу в полицейском протоколе).

25 апреля 1917 года в Ростове состоялось первое заседание общества. Председателем заседания был избран помощник присяжного поверенного Г. Б. Тузусов. Председателем же самого общества «Помощь бывшим уголовным» Ростова и Нахичевани стал уже известный нам рецидивист Н. А. Рыбалка, секретарём - «домушник» Д. А. Дикохта-Белецкий (на уголовном жаргоне тех лет слово «дикохт» означало «голод»). В правление вошли «товарищи из бывших»: Кривошеин, Корнеев, Ершин, Леонтьев, Балуев, Пришко, Семёнов, Кириченко, Кенко, Симаньянц. Правда, не слишком доверяя «перековавшимся» жуликам, казначеем Дума всё-таки назначила комиссара судебно-уголовной милиции Киселёва: доверяй, но проверяй...

На заседании был единогласно принят Устав общества. Его целями были провозглашены:

- трудоустройство бывших уголовников, отошедших от воровской жизни;

- устройство малолетних преступников в приюты и ремесленные училища;

- борьба со скупкой краденого;

- «борьба с преступлениями способами, определёнными собранием членов общества»  (что это за таинственные «способы», бывшие уголовники распространяться не стали);

- организация лекций, концертов, спектаклей для материальной поддержки общества и т.д.

В завершение представительного форума выступил хозяин накануне ограбленного ювелирного магазина Г. Зейденберг. Он тепло поприветствовал собравшихся и заявил, что если ему вернут украденные ценности, часть из них ювелир пожертвует обществу «Помощи бывшим уголовным». А заодно откроет у себя в магазине сбор пожертвований в пользу «ставших на верный путь товарищей». Хитромудрый коммерсант не ошибся: уже на следующий день известный нахаловский мазурик Митька Шнырь вернул Зейденбергу все похищенные «безделицы».

В апреле же для пропаганды общества бывших уголовников была организована грандиозная манифестация с митингом перед зданием Городской Думы. Со стороны Нахичевани по главной улице - Большой Садовой -к Думе вразвалочку продефилировали нестройные ряды ростовских босяков всех мастей: от вальяжных «марвихеров» (карманников высокого класса) до базарных «халамидников» и мелкотравчатых «скокарей» (так до революции называли не домушников, а уголовников, грабивших «на скок» - заскакивая на подножку конки или набитого битком трамвая, они вырывали сумку или бумажник у зазевавшейся жертвы - и были таковы). Над их головами красовался огромный транспарант с призывом: «Товарищи уголовные! Откажемся от своего преступного прошлого!». У красивейшего четырёхэтажного здания Думы шествие босяков встретил ростовский городской голова - 74-летний Е. Н. Хмельницкий. Он произнес торжественную речь и троекратно облобызался с Колькой Рыбалкой.

Многие горожане воспринимали происходящее как дикую фантасмагорию, какой-то нелепый фарс. Между тем общество с каждым днём крепло и набиралось сил. Вскоре в нём уже было около 350 бывших уркаганов, присягнувших перед портретом Александра Фёдоровича Керенского в том, что они не вернутся к «позорному прошлому». Затем каждому ссужалось до 500 рублей на начало честной жизни, а также вручался продовольственный паёк и направление на работу. Да: на всякий случай собратья предупреждали новичка, что в случае нарушения клятвы его ждёт «жестокая месть остальных членов». В течение двух месяцев 250 ростовских жуликов всех мастей были распределены на заводы Нитнера, «Аксай», в депо Владикавказской железной дороги и т.д. Были специально открыты также механическая, металлоткацкая, фанерно-коробочная, сапожная мастерские. Уркаганы работали также в рыбацких артелях, бригадах портовых грузчиков, строителей. Из объятий улицы вырвали 21 малолетнего парнишку и 5 девчонок и всех устроили на работу (по 4 часа в день). К сентябрю в рядах общества числилось уже более 500 членов.

Рабочие завода Нитнера первыми оценили благотворные последствия антиуголовной акции: разбойные нападения на них полностью прекратились! Расчувствовавшись, работяги перечислили каждый по сто рублей (при зарплате триста), а также подарили плакат с душевными стихами:

Товарищам наш дар - грядущим к солнцу правды.

Пусть украсят гранитный пьедестал.

Да падут пред ними провокаторские банды!

Да здравствуют рабочие всех стран!

Плакат украсил стену правления, а деньги пошли на слияние с таким же обществом под названием «Борьба с преступностью».

Надо заметить, что подобного рода объединения имелись не в одном только Ростове. Так, вскоре ростовчане получили восторженный отклик из Питера:

Товарищи вожди ростовских уголовных! Нас неизмеримо обрадовала ваша соорганизованность.  Мы, петроградские бывшие уголовники, также по вашему примеру организовали общество. Имеем устав, издаём журнал...».

Колька Рыбалка тут же уверил питерских коллег в готовности к братскому сотрудничеству и помощи.

Справедливости ради надо заметить, что грабежей, краж и убийств в Ростове-папе не слишком убавилось. В Балабановкой роще «работали» такие банды, что на борьбу с ними городская дума бросала милицейские отряды по триста человек. Да и те, кто приходил в общество «Помощи бывшим уголовным», часто делали это для того, чтобы прибарахлиться, подъесться на благотворительных харчах - и с новыми силами приняться за старые дела.

Завершилась вся эта «исправительная эпопея» с наступлением осенних холодов и началом октябрьской смуты. После новой революции властям стало не до бывших уголовных, а вскоре и сами власти стали меняться с калейдоскопической быстротой. Колька со товарищи поглядели на это дело, грустно вздохнули - и вернулись к прежним занятиям...

ВПРОЧЕМ, РОСТОВСКИЙ БЛАГОТВОРИТЕЛЬНЫЙ ОПЫТ БЫЛ ИСКЛЮЧЕНИЕМ, А НЕ ПРАВИЛОМ. Сделав широкий жест и объявив всеобщую амнистию, Временное правительство вскоре столкнулось с вакханалией убийств, грабежей и краж. В конце концов, когда бандитами Дружа была ограблена касса игорного дома на Морской улице, где имели обыкновение собираться правительственные чиновники, 16 апреля 1917 года Временное правительство издаёт постановление о создании Петроградского столичного управления уголовного розыска, подчинив его деятельность комиссариату юстиции. В тот же день вышло распоряжение градоначальника:

В целях борьбы с уголовными преступниками в Петрограде открыла свои действия уголовная милиция, на обязанности коей лежит принятие мер к ограждению жизни и имущества граждан от посягательств преступного элемента и розыск виновных и похищенного. Сотрудникам сыскного отделения, покинувшим город в дни февральской революции, предписывается немедленно возвратиться в Петроград и приступить к своим обязанностям по борьбе с преступностью».

Управление уголовного розыска более чем наполовину состояло из бывших служащих сыскной полиции, которые довольно неплохо знали своё дело. Во всяком случае, постановление правительства серьёзно обеспокоило уголовный мир.

По инициативе грабителя с дореволюционным стажем Ваньки Банщика вскоре состоялась представительная сходка налётчиков, карманников, фальшивомонетчиков, домушников и других не менее «авторитетных» «светил» преступного сообщества. Цель - выработка методов борьбы с уголовным розыском. Собрались уголовники в Александро-Невской лавре. Обсуждение было долгим и бурным. В конце концов по предложению спекулянта Лопатина (о времена! - в сходках участвовали «барыги»!) общество решило: необходимо уничтожить архивы уголовного розыска, оставшиеся ещё с царских времён. Там хранились отпечатки пальцев «уркаганов», сведения о судимостях, уголовном «почерке» (методах работы преступника) и т.д. Проведение операции поручили налётчику Каримову и карманнику Блинову.

Правда, осуществление плана отодвинулось, поскольку тут не ко времени грянула Октябрьская революция. Однако 29 октября 1917 года в столичном управлении уголовного розыска всё-таки вспыхнул пожар. В пламени погибли почти все документы, собранные за долгие годы «элементами сомнительной нравственности» (как с пролетарской проницательностью окрестили большевики бывших сотрудников полиции): фотографии, «послужные списки» уголовных преступников и т.д.

Уголовники, однако, не учли важного обстоятельства - квалификации своих противников. Специалисты высочайшего класса С.Н. Кренев, А.А. Сальков, С. Н. Шипов, П. З. Лукашевич, А. М. Горин и другие смогли по памяти восстановить фамилии и клички наиболее опасных преступников, составить достаточно полные перечни их прошлых дел и судимостей и картотеку уголовных «авторитетов»!

Понимая опасность разгула преступности, эти и другие работники уголовного розыска с дореволюционным стажем пытались наладить контакты с новой революционной властью. 2 ноября 1917 года в Управлении уголовного розыска состоялось собрание оперативного состава (разумеется, из числа старорежимных «спецов»), где обсуждался вопрос о работе в новых условиях. Собрание постановило:

Принимая во внимание, что обязанности служащих Управления уголовного розыска совершенно беспартийны и что святой долг каждого из служащих стоять на страже интересов граждан столицы, ввиду исключительного времени признать необходимым принять все меры к охране граждан, их жизни, имущества, общественной безопасности. Настоящее постановление сего же числа через служителей управления вручить по месту жительства служащим управления с уведомлением, что неявка на службу к 10 часам утра 3 сего ноября без уважительных причин, не подкреплённых документами, повлечёт за собой увольнение со службы незамедлительно...

Впрочем, большевики не спешили протянуть руку «бывшим». Правда, 3 декабря в Управлении уголовного розыска перед сотрудниками с докладом о положении в городе выступает член Военно-революционного комитета Г. И. Благонравов. Собрание оперативных сотрудников угрозыска единодушно принимает постановление, где выражает свою лояльность Советской власти и готовность вместе с нею обуздать уголовную преступность.

...Имея в виду, что служащие уголовного розыска по своему призванию имеют своей задачей и обязанностью лишь борьбу с уголовной преступностью, что учреждение это беспартийно и помогает всякому пострадавшему и работа его не приостанавливалась при всех сменах правительственной власти, несмотря на двукратный разгром управления заинтересованными уголовными преступниками, общее собрание постановило продолжить свою уголовно-розыскную работу при существующей в данный момент власти и исполнять свой тяжёлый гражданский служебный долг перед населением Петрограда по борьбе со всевозрастающей уголовной преступностью.

Из постановления собрания сотрудников Управления уголовного розыска Петрограда 3 декабря 1917 года

Однако новой власти не нужна была подобная вызывающая «беспартийность». Тем более оскорбительной смотрелась подозрительная формулировка по поводу существующей на данный момент власти и исполнения долга не перед ней, а перед населением. Большевики привыкли руководствоваться не общегуманистическими, а классовыми представлениями. А согласно этим представлениям, бывшие сотрудники царской полиции считались классовыми врагами, и доверять им было нельзя.

Для начала они были лишены гражданских прав. И, конечно, их запрещалось привлекать к деятельности новой, рабоче-крестьянской правоохранительной системы.

Из обращения Петроградского отдела уголовного розыска ко всем местным Советам (октябрь 1918 г.):

Дело уголовного розыска в Российской Федеративной Республике, бывшее при царском режиме в суровых тисках жандармерии и полиции, конечно, не могло быть поставлено на ту желанную высоту, на которой должна находиться эта в высшей степени важная для всякого цивилизованного государства деятельность...

Настало время поставить дело сыска на научную высоту и создать кадры действительно опытных сотрудников, научных специалистов.

В наследие от проклятого царского режима у нас остался полуразрушенный, никуда не годный сыскной аппарат с сотрудниками, на которых большей частью широкие слои населения смотрели (и часто справедливо) как на элементы сомнительной нравственности, обделывающие свои личные дела с преступным миром.

Такое положение терпимо дальше быть не может...

РЕЗУЛЬТАТЫ НЕ ЗАМЕДЛИЛИ СКАЗАТЬСЯ. С 17-го по 22-й годы  по стране прокатилась волна  кровавых грабежей, бандитских налётов, сопровождавшихся зачастую зверскими убийствами. Одним из распространённых способов были налёты на квартиры, грабежи под видом обысков, реквизиций и т.п.  В связи с этим в больших городах создавались домовые комитеты самообороны. Жильцы (часто вооружённые кто чем мог) поочерёдно дежурили в подъездах и во дворах. Ряды преступного мира возросли в несколько раз; помимо «старорежимных» «уркаганов», в криминальную среду вливаются десятки, сотни тысяч новичков.

Недостаток профессионализма новая власть с большевистской решимостью пыталась компенсировать решительными мерами устрашающего характера. Обратимся к примеру Петрограда - цитадели революции, где в 1918 году находилось революционное правительство. 18 января 1918 года на совместном заседании членов Комитета охраны города с представителями районных Советов Петрограда и уголовного розыска В.Д. Бонч-Бруевич (управляющий делами Совнаркома) огласил текст заявления, согласно которому весь преступный элемент обязан был покинуть в 24 часа Петроград или явиться в Комитет охраны для регистрации и дачи обязательства не совершать правонарушений. В противном случае уголовники, пойманные на месте преступления, расстреливаются без суда и следствия.

Некоторая часть профессиональных преступников действительно покинула Питер - от греха подальше... Но большинство продолжало криминальную деятельность. Более того, заявление Бонч-Бруевича фактически имело обратный эффект: даже представители прежде «чистых» уголовных «специальностей» (взломщики сейфов, карманники, квартирные воры и пр.) вынуждены были взяться за оружие. Лучше выстрелить первым, когда знаешь, что финал один - смерть. Многие предпочитали теперь действовать не в одиночку, а преступными группами, бандами, чтобы давать эффективный отпор милиции и уголовному розыску (банды Белкина, Чижова, Смородина-Ковалёва, Маньки Солёной и др.). Соответственно резко повысилось количество грабежей, разбоев, убийств...

Сотрудникам уголовного розыска не удавалось стабилизировать криминальную ситуацию в городе. За весь 1918 год в результате вооруженных схваток с уголовщиной на улицах города, в квартирах, в подвалах домов и на чердаках было задержано всего 700 вооружённых бандитов и налётчиков, грабителей и профессиональных воров - цифра ничтожная по сравнению с истинным размахом преступности того периода.

Причина не только в том, что в угро работали новички-непрофессионалы. Само управление Петроградского уголовного розыска было ничтожно мало: на город с населением более миллиона человек в 1919 году  сотрудников угро числилось: оперативная честь - 213 человек, «летучий отряд» - 250 человек, секретная служба - 26 человек, в питомнике служебно-розыскных собак работало 18 сотрудников... Начальником уголовного розыска был Александр Васильевич Ульянов, рабочий-большевик с фабрики «Скороход». При всём уважении к этому человеку, следует всё же признать, что борьба с профессиональной преступностью несколько отличается от производства галош и сандалий...

Впрочем, надо отдать должное: новый оперативный состав уголовного розыска делал всё, что мог. Недостаток специальных знаний и навыков сотрудники компенсировали напористостью, отчаянной смелостью, умением внедряться в ряды преступного мира под видом «своих» (рабочим, крестьянам, матросам и солдатам это было легче, чем дореволюционным сыскарям-интеллектуалам). Кроме того, обстановка требовала зачастую быстрых, решительных, жёстких действий. Для подавления преступности рабоче-крестьянская милиция и уголовный розыск пользовались и так называемыми неправовыми методами. Например, 17 февраля 1919 года Петроградский Совет принимает постановление «О борьбе с бандитизмом», где в качестве превентивной меры предусматривалась изоляция всех уголовников, независимо от того, совершили они преступления или нет. (Диктовалось это ещё и военным положением в связи с приближением к городу войск белогвардейского генерала Юденича).

1. Всех граждан с уголовным прошлым изолировать в лагеря особого назначения в административном порядке. Принадлежность к уголовному элементу, подлежащему изоляции, определяется регистрацией в уголовном розыске.

2. Отделу управления в спешном порядке поручить открыть несколько лагерей особого назначения, куда можно было бы заключить уголовный элемент и откуда невозможны были бы побеги. Для приспособления к таким лагерям отделу управления рекомендуются помещения бывшей тюрьмы «Кресты» и Дерябинской тюрьмы.

Из постановления Петросовета «О борьбе с бандитизмом»

Однако даже такая мера не принесла желаемых результатов. Для того, чтобы хотя бы приблизительно представить размах, который приобрели в Петрограде кражи, достаточно одного факта: в 1919 году уголовному розыску удаётся раскрыть подпольную фабрику по переделке краденых вещей под весёлым названием «Шурум-бурум», где работало... около 200 портных! За этот же год закрыто и разгромлено более 600 притонов и игорных домов - традиционного места сбора профессиональных уголовников.

Не оставались в долгу и распоясавшиеся «уркаганы». Особо доставалось  представителям милиции, которых уголовники ненавидели не менее люто, чем старорежимных «фараонов». Московская банда Николая Сафонова по кличке Сабан, например, только 24 января 1919-го года убила 16 постовых милиционеров. Но не щадили и обывателей. Павел Морозов, который возглавил ту же банду после гибели Сабана, за короткий срок совершил с подельниками несколько десятков ограблений  и 30 убийств.

И с 1918 по 1921 годы банды, подобные сабановской, не были редкостью. Бандитская организация из 23 человек под руководством Григория Плещинского (Гришка Адвокат) и Степана Евстафьева (Стека) своей деятельностью охватывала всю Москву и окрестности. В её состав входили те, кого тогдашние правоохранительные органы именовали «уголовными каторжанами», то есть рецидивисты, имевшие по несколько судимостей ещё при царском режиме, но освобождённые в результате революции. «Подвиги» этой банды перечислять долго, наиболее заметные - ограбления правления пивоваренного завода Корнева - Горшкова (взято 900 тысяч рублей), кассы Главсахара (взято более 2 миллионов рублей), железнодорожного управления Виндаво-Рыбинск - при отступлении из трёхэтажного здания атаман Евстафьев бросил бомбу, взрывом которой было убито трое случайных прохожих, и т.д.

В советскую историю вошла и банда из 18 человек во главе с тремя уголовными атаманами: Яковом Кошельковым по кличке Янька, Сергеем Емельяновым (Серёжа Барин) и Григорием Мартазиным. В состав шайки тоже входили «уголовные каторжане», а сам Кошельков был потомственным преступником: его отец, каторжник кузнецов, осуждённый за разбойные нападения, умер в Сибири. Банда Яньки, впрочем, приобрела известность прежде всего благодаря своему главарю - Кошелькову. Человек этот действительно отчаянности удивительной. Так, в октябре 1918 года он под конвоем из трёх человек сопровождался из Вязьмы в Московскую ЧК. Уже в Москве на мясницкой члены шайки передали атаману буханку хлеба, внутри которой находился заряженный револьвер «кольт». При содействии подельников Яшка застрелил двоих конвоиров и скрылся.

Но не этим знаменит Янька. Популярность он приобрёл в январе 1919 года, когда на Сокольническом шоссе близ Краснохолмского моста банда Кошелькова остановила автомобиль, где находился Председатель Совета Народных Комиссаров Владимир Ильич Ленин. Бандиты под угрозой оружия отобрали у вождя мирового пролетариата автомобиль, револьвер системы «браунинг», документы и скрылись. После этого на Кошелькова была организована настоящая охота с засадами, слежками и облавами. Но бандит в ответ развязал настоящий террор против сотрудников милиции и ЧК. Так, к сотруднику МЧК Ведерникову Янька с подельниками явился прямо на квартиру, где в присутствии родных чекиста устроил над Ведерниковым «суд» и, вынеся смертный приговор, расстрелял прямо на глазах родственников. 14 марта 1919 года прямо на улице были обезоружены и убиты комиссары МЧК Караваев и Зустер, наблюдавшие за «малиной» бандитов. 1 мая, в разгар пролетарского праздника, Яша с подручными организовал на Воздвиженке массовые «первомайские» ограбления прохожих, а троих милиционеров, присланных для пресечения беспорядков, грабители убили. Покончено с бандой было только летом 1919 года, когда чекисты устроили секретную засаду на конспиративной квартире бандитов в Старом Божедомском переулке. В результате перестрелки Серёжа Барин был убит, а Янька - тяжело ранен и скончался через 18 часов.

Впрочем, всех организованных преступных группировок не перечислишь: банды Гуська и Айдати, Фёдора Прокофьева (Графчик) и Михаила Бабичева, банда «хитровцев» из 43 человек во главе с Иваном Савостьяновым и Михаилом Разумовским, шайка налётчиков из 20 человек во главе с иваном Румянцевым (Матрос) и Иваном Ложкиным (Золотой Зуб). И так далее... Такого Кошко с подручными не могли бы представить и в страшном сне!

ЭФФЕКТИВНОЙ БОРЬБЕ ПРОТИВ КРИМИНАЛЬНЫХ ЭЛЕМЕНТОВ мешало отсутствие реального взаимодействия правоохранительных органов. Рабоче-крестьянская милиция (формально созданная 28 октября 1917 года, но лишь в октябре 1918 получившая наконец инструкцию о принципах своей деятельности) подчинялась местным Советам и Народному комиссариату по внутренним делам; уголовный розыск находился в ведении Народного комиссариата юстиции. Самый мощный, страшный и безжалостный карающий орган - Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК), созданная 7 декабря 1917 года и  возглавляемая Феликсом Эдмундовичем Дзержинским, - действовала при Совете Народных Комиссаров РСФСР. Со стороны ВКП(б) её курировал Иосиф Виссарионович Сталин.

Только в начале 1919 года происходит фактическое объединение всех этих структур в единый кулак. 10 января специальным декретом уголовный розыск из ведения НКЮ передаётся в НКВД - то есть происходит его слияние с милицией. Что касается чекистов, то они продолжают самостоятельно бороться с контрреволюцией (подлинной и мнимой). Однако свою тяжёлую длань кладут на плечо «братьям меньшим». Выступая на московской конференции ВЧК, Феликс Дзержинский требует от работников органов государственной безопасности, чтобы они деятельно помогали милиции громить криминальный мир:

- Разделения двух органов - милиции и ВЧК - быть не может!

Чекисты принимают эти слова как руководство к действию. Причём помощью «со стороны» дело не ограничивается. Органы милиции начинают укрепляться чекистскими кадрами. «Испытанные товарищи» приходят как на руководящие посты, так и на оперативную работу.

Чтобы понять, что это значило, надо иметь хотя бы отдалённое представление о ЧК. Обосновавшись с 1918 года на Лубянке, 2, в здании бывшего страхового общества «Россия», это учреждение наводило ужас на всю страну. Формально ВЧК не имела право расстреливать. Фактически - пускать оружие в ход для чекиста было так же естественно, как высморкаться. Оправданием любых действий «парней в кожаных куртках» было то, что они «ведут борьбу с контрреволюцией». А цель - оправдывает средства. Порой даже большевистская власть хваталась за голову, когда бравые чекисты вершили свои расправы. Так, Совет рабоче-крестьянской обороны в 1918 году издал постановление «О проводимых ВЧК арестах ответственных служащих и специалистов», где посетовал, что чекисты хватают всех без разбора, без предъявления обвинений и без оповещения руководства предприятий. Всё это приводит к дестабилизации производства! Вот такой размах...

Любопытно в этом отношении свидетельство самого Феликса Эдмундовича. По его словам, служить в органах могут только святые или подлецы. «Но святые покидают меня, а остаются одни подлецы» - заключил Дзержинский.  Он знал, что говорил. Ведь под его началом служило и немало... уголовников! Вспомним хотя бы отрывок из романа «Архипелаг ГУЛАГ». Солженицын рассказывает о том, как сам «железный Феликс» защищал на суде своего проворовавшегося приятеля Косырева:

«Какие свидетели приехали в Трибунал! - заместитель председателя ВЧК товарищ Петерс  - и даже сам Феликс Эдмундович прибыл, встревоженный... Он проникновенно свидетельствует в защиту ни в чём не виновного Косырева, в защиту его высоких моральных, революционных и деловых качеств... Биография его (Косырева.- А.С.) выявляет недюжинную волю. До революции он был судим несколько раз - и всё больше за убийство: за то, что (в Костроме) обманным образом с целью грабежа проник к старушке Смирновой и удушил её собственными руками. Потом - за покушение на убийство своего отца и убийство сотоварища с целью воспользоваться его паспортом. В остальных случаях Косырев судился за мошенничество...»

Впрочем, и сам «железный Феликс» - фигура достаточно одиозная и, мягко говоря, имеющая мало общего с тем образом, который так упорно навязывался советской пропагандистской машиной. Дзержинский - типичный представитель российских «революционных якобинцев», у которых руки в крови не по локоть - по самые плечи. Юный Феликс с детских лет воспитывался в духе воинствующего национализма. В семье царил дух неприязни и ненависти ко всему русскому, православному, мать рассказывала детям преимущественно о польских патриотах, повешенных, расстрелянных и сосланных в Сибирь царским самодержавием. И сам Дзержинский позже признавался: «Ещё мальчиком я мечтал о шапке-невидимке и уничтожении всех москалей». Впрочем, начинал юный революционер не с москалей, а с соплеменников. Он создаёт «боювки» - группы вооружённой молодёжи, полубандитские формирования с политической окраской. «Боювки» Дзержинского физически расправляются со штрейкбрехерами, организуют теракты с десятками жертв, весной 1897 года революционное «кодло» калечит железными прутами группу рабочих, не желающих бастовать. По воспоминаниям подельников Дзержинского тех лет, они беспощадно убивали тех, на кого падало подозрение в связях с полицией. Ближайший сподвижник Феликса, боевик А. Петренко, вспоминал: «Расправа над предателями и тайной агентурой была делом первой необходимости. Такие эпизоды, происходившие почти ежедневно, были обставлены гарантиями правосудности расстрела. Обстановка была такова, что сейчас можно осудить кого-либо за эти расправы (выделено мною. - А.С.)». Дзержинского шесть раз задерживали - в том числе и с пистолетом в руках, и с явными уликами преступления, - но его сподвижники убивали свидетелей, запугивали судей и прокуроров, умудряясь таким образом выручать своего главаря.

Из своего бандитского прошлого Феликс Эдмундович вынес главный урок: законность в деле борьбы с бандитизмом может немного подождать. Но уж что чекисты умели, так это быстро и безжалостно расправляться с врагами. Кто бы они ни были - хоть «буржуи», хоть «уркаганы». В работу милиции они внесли принцип шерифов Дикого Запада: «Сначала стреляй, потом спрашивай, как зовут».В уголовном розыске «парни в кожаных куртках» создают два отряда: «особый» - по борьбе с опасными преступлениями (убийства, налёты, грабежи и пр.) и «летучий» - по борьбе со спекулянтами, карманниками, «шнифферами» (взломщиками сейфов) и другими правонарушителями. Направление было определено. Нужны были отчаянные, жёсткие, бескомпромиссные «люди дела». Они подбирались не только из чекистов. В обстановке первых послереволюционных лет найти таких «боевиков» не составляло особого труда. Одна из легендарных фигур - начальник уголовного розыска Петрограда с 25 декабря 1919 года, балтийский матрос Владимир Александрович Кишкин. Он принимал личное участие в задержании особо опасных преступников, в разгромах банд. Таких вооружённых схваток у него было более ста. В одной из схваток с бандитами он был ранен и потерял правый глаз, но такой вид ещё больше устрашал уголовников. Агент уголовного розыска тех лет И.В. Бодунов вспоминает:

...О его необычайной храбрости по городу и губернии ходили легенды. Он был худощав, на правом глазу чёрная повязка, на голове лихо сидела бескозырка, а на ленточке бескозырки красовалось название миноносца «Грозящий». Неизвестно, спал ли он когда-нибудь. У него не было ни семьи, ни дома. Жил он одними только делами, мыслями о революции и действиями. Ничего не боялся. Зато как же боялись его! Его бесстрашие действовало гипнотически. Налётчикам, бандитам, ворам и убийцам казалось, что пуля его не берёт. Может быть, потому, что верили - попасть в Кишкина невозможно, промахивались лучшие стрелки из главарей шаек, такие, как Белка, Чугун, Ванька Сибиряк, Дрозд и др. А он, во весь рост, размахивая браунингом, вёл на их убежища оперативных сотрудников, и легендарная его слава, его бесстрашие подавляли преступников, сеяли среди них панику, лишали надежды на спасение» (цит. по М. Скрябин, И. Савченко. «Непримиримость»).

Усилия  «кожаных курток» и «красных милиционеров» очень быстро стали давать свои плоды. Это было открыто признано на 3-м Всероссийском съезде  заведующих отделами управлений внутренних дел исполкомов, который проходил с 20 по 31 января 1920 года в Москве. Съезд отдал должное роли чекистов в организации разгрома уголовного мира и предложил Наркомвнуделу выработать положение, которое согласовывало бы действия уголовного розыска с работой ЧК и других правоохранительных органов. После введения этого положения уголовный розыск был реорганизован и стал ведущей службой органов внутренних дел в борьбе с профессиональной преступностью.

Одним из важнейших решений съезда была отмена запрета принимать на службу в угро специалистов розыскного дела, служивших в царской полиции! 

Впрочем, негласно этот запрет давно нарушался: в Петроградском уголовном розыске, например, работало более сотни старых «спецов». Из них была создана специальная оперативная группа, занимавшаяся разработкой тактики борьбы с профессиональной преступностью. Более того: было создано научно-справочное, регистрационное и дактилоскопическое бюро, которое возглавлял специалист сыска с дореволюционным стажем Алексей Андреевич Сальков. Бюро имело прекрасную фотолабораторию, кабинет научно-судебной экспертизы, разрабатывало методы розыска преступников и опознания убитых уголовников по татуировкам...

Но это всё делалось питерскими сыщиками до сих пор на свой страх и риск. Теперь же, на съезде, было официально признано, что без людей, до тонкости знающих сыскное дело, невозможно достичь высоких результатов - каким бы ни был энтузиазм дилетантов.

Результаты не замедлили сказаться. В том же Питере уже за десять месяцев 1920 года были ликвидированы 32 банды налётчиков, задержаны 4066 рецидивистов и 6406 бандитов!  Уверенность преступного мира в своём всесилии серьёзно пошатнулась...

ПОСТЕПЕННО СТРАНА ПЕРЕХОДИЛА НА МИРНЫЕ РЕЛЬСЫ. Работники правоохранительных органов, в том числе угро, накапливали опыт, набирались профессионализма. 2 марта 1922 года в Москве состоялся  1-й съезд начальников губернских управлений милиции и уголовного розыска. Главной темой было совершенствование деятельности уголовного розыска, создание школ и курсов по подготовке высококвалифицированных специалистов. Наступало время новой экономической политики - нэпа. Теперь уже в борьбе с уголовщиной было недостаточно тяжёлого кулака и меткого маузера. Требовалось работать и головой...

В мае 1922 года создаётся Управление уголовного розыска республики в НКВД. Организуются курсы для обучения новичков. В программу входят техника уголовного розыска, основы дактилоскопии, судебная медицина, изучение уголовного и уголовно-процессуального кодексов и т.д. Следом создаются вечерние школы для всех сотрудников уголовного розыска.  Преподают здесь специалисты с дореволюционным стажем. Изучаются все виды преступлений, методы опроса, ареста, обыска, научные приёмы уголовного розыска - фотография, дактилоскопия, словесный портрет, экспертиза; самооборона - приёмы джиу-джитсу и удары бокса  и проч.

Советская власть постепенно сменяет гнев на милость. Многие из старых специалистов награждаются и восстанавливаются в правах гражданства. В отношении бывших полицейских царской России - шаг беспрецедентный! Наконец, важную роль играло и материальное поощрение сотрудников угро, а также постоянное внимание со стороны властей по отношению к милиции. В 1922 году сотрудникам уголовного розыска установили новую заработную плату, значительно превышавшую прежнюю (до этого милиционеры получали намного меньше, чем рабочие и служащие). Кроме того, агентам угро стали выплачивать отчисления от стоимости разысканного имущества: правительственных и кооперативных учреждений и предприятий - 10 процентов, частных лиц - 15 процентов.

Ввиду отсутствия достаточных средств на хозяйственные и оперативные расходы  по производству розысков краж и неимения в распоряжении уголовного розыска сумм на выдачу премиального вознаграждения за успешную работу по розыскам преступников и похищенного ими имущества и ценностей Петроградский губернский исполком постановляет: предоставить начальнику уголовного розыска в Петрограде и начальникам уездных отделений уголовного розыска Петроградской губернии право получения процентного вознаграждения за разысканное и возвращённое имущество и ценности. Полученные суммы расходовать только на выдачу вознаграждений наиболее отличившимся работникам уголовного розыска, на хозяйственные, оперативные и технические нужды розыска.

Из постановления Петроградского губернского Совета на основании постановления СНК РСФСР

В РЕЗУЛЬТАТЕ ВСЕХ ПЕРЕЧИСЛЕННЫХ МЕР К КОНЦУ 1922 ГОДА в целом по стране обстановка стала стабилизироваться. Само собой, сказалось и то, что время гражданской войны прошло, страна постепенно вставала на мирные рельсы, поднимала экономику и т.д. Между тем идеализировать обстановку было бы неверным. «Стабилизация» вовсе не означает СОКРАЩЕНИЯ преступности. Порою даже наоборот. Доктор исторических наук Наталья Лебина, например, справедливо отмечает: В 1921-22 гг. петроградцы стали ощущать резкий рост преступности, что на самом деле является признаком нормально функционирующего и развивающегося общества. В 1920 году в городе было зарегистрировано 16806 правонарушений,  а в 1922 г. – уже 26710. Газеты писали: «Среди широких масс создаётся представление, что после 12 часов вечера выйти на улицу нельзя – разденут. Грабители наглеют. На днях вывесили объявление – «До 9 часов шуба ваша, а после – наша». (Н.Лебина. «Повседневная жизнь советского города»). В рубрике «Происшествия» бойкие репортёры красочно описывали кровавые  преступления. Особой популярностью пользовались эпизоды с расчленением трупов. Если верить авторам криминальной хроники, части несчастных жертв сыщики находили во всех концах города.

«СОЦИАЛЬНО БЛИЗКИЕ»

МЫ УЖЕ УПОМИНАЛИ, ЧТО ЧАСТЬ ПРОФЕССИОНАЛЬНЫХ УГОЛОВНИКОВ попала в особую милость у новой власти. Были среди них и убийцы, и насильники, и грабители... Конечно, при упоминании о «благородных разбойниках» мгновенно всплывают в памяти фамилии легендарных Котовского и Камо (Тер-Петросяна). Но вокруг этих имён хотя бы создан романтический ореол, они  действительно были личностями выдающимися, неординарными. Например, Григорий Котовский терпеть не мог профессиональных уголовников, в том числе и «авторитетов», так называемых «иванов». В тюрьмах и на каторге у него были постоянные стычки с «уголовными». Там, где появлялся Котовский, прекращались грабежи арестантов и поборы со стороны «шпаны», «бродяг». В 1906 году в Кишинёвской тюрьме он подчинил своей воле самых отъявленных босяков. Дольше всех сопротивлялся огромный верзила - главарь уголовников Загари. Несколько раз он пытался напасть на Котовского, но тот демонстрировал браунинг, переданный ему с воли, и охлаждал пыл «амбала». Всё же однажды уркаганам удалось неожиданно напасть на будущего легендарного командарма. От смерти его отделяло несколько мгновений (по рассказам очевидцев, Загари уже занёс над своим недругом нож). Однако помощь других арестантов подоспела вовремя. В завязавшейся драке погибло несколько человек, в том числе и сам Загари. В 1908 -Николаевской каторжной тюрьме он отменил так называемый налог «на камеру» в пользу тюремной уголовной верхушки. На каторге в Горном Зеретуе Котовский вступает в поединок с шайкой уголовника Васьки-Козла (возможно, не Козла, а Козлятника, как называли до революции опытных воров, обучавших «ремеслу» малолеток). Правда, до крови не дошло: к тому времени Котовский был у каторжан в огромном авторитете благодаря постоянной борьбе против начальства и отстаивания интересов «униженных и оскорблённых».

Кроме того, «благородный разбойник» до конца дней своих не мог простить «иванам» предательских действий, из-за которых был сорван его побег из Кишинёвского тюремного замка. Всё шло по плану, внутренняя охрана была тихо обезоружена, внешняя понятия не имела, что в тюрьме - бунт... И в самый ответственный момент несколько уголовников, наплевав на все инструкции, воспользовались суматохой, влезли на тюремную стену и спрыгнули на улицу. Побег был обнаружен, охранники подняли стрельбу... С тех пор Котовский с презрением упоминал об уголовной «шпане».

ОДНАКО НЕРЕДКО ИМЕННО ПОДОБНОГО РОДА УГОЛОВНЫЕ «ДЕЯТЕЛИ» в первые послереволюционные годы пробивались на командные должности в Красной Армии. Начальник Ростовской судебно-уголовной милиции капитан Таранский писал в июне 1918 года: «...У нас в картотеке до сих пор числятся те, кто стали ныне наркомами в Москве».  Но особенно много так называемого преступного элемента было среди  рядового состава. Диву даёшься, когда знакомишься с обитателями мест заключения начала 20-х годов. Огромное количество убийц, грабителей, воров с оружием в руках во время гражданской войны защищало Республику Советов:

«Выйдя на свободу, С. поступает в один из лихих партизанских отрядов Сибири, действовавших тогда против Колчака. Провоевав несколько лет, был демобилизован... Возвращается к своей преступной карьере, но уже в гораздо большем масштабе. С. объединяет вокруг себя других, более слабых, но также ищущих лёгкой наживы и беспечной жизни людей».  Этот преступник совершил множество ограблений и краж, сопровождавшихся убийствами и изнасилованиями.

Другой арестант в 1917-м году  поступает добровольцем в Красную Армию и едет сражаться на восточный фронт. После демобилизации сближается с преступным миром, совершает ряд разбоев и убийств.

Легенда уголовного мира тех лет, убийца Петров-Комаров,  в течение двух лет убивший 29 человек с корыстными целями, в 1917-м году вступил добровольцем в Красную Гвардию, здесь он научился грамоте, дослужился до должности взводного командира и участвовал в боях» (см. М.Гернет. «Преступный мир Москвы» , 1924 год).

И таким примерам несть числа. Конечно, далеко не все уголовники с дореволюционным стажем сделали себе карьеру при новой власти. Как сейчас принято говорить, менталитет не тот. По-русски - не та закваска.   (Собственно, об этом свидетельствуют и примеры, приводимые профессором Гернетом). Однако возникшая вскоре «теория» о «социально близких» новой власти уголовниках оказалась живучей не в последнюю очередь и потому, что среди представителей этой самой власти нередко встречались уголовные преступники.

ДРУГАЯ ЧАСТЬ ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО УГОЛОВНОГО СООБЩЕСТВА вместе с отступавшими частями Белой Армии эмигрировала за кордон. В основном речь идёт о преступниках высокого класса: марвихерах, городушниках-шопенфилерах (обкрадывавших дорогие модные магазины), «медвежатниках» (взломщиках сейфов), мошенниках-фармазонщиках и проч.

Зато ряды криминального мира пополнили люди, прежде не имевшие связей с преступным миром. Многие из них в гражданскую тоже воевали на стороне большевиков, но в новой жизни не нашли себе места, привыкнув к насилию и не имея никаких других профессиональных навыков. В основном это были не опытные рабочие, а мелкие ремесленники и люмпены, соблазнённые в своё время лозунгом большевиков «Грабь награбленное!». Подавив сопротивление «экспроприаторов», они просто  начали претворять этот лозунг в жизнь, поняв его слишком буквально.

Мы не зря подчёркивали выше, что многие преступники пришли в мирное время в правоохранительные органы. Это привело к  ситуации, когда зачастую грань между уголовником и тем, кто призван с ним бороться, оказывалась настолько зыбкой, что её легко можно было пересечь. Вспомним, например, знаменитого Леонида Пантёлкина - Лёньку Пантелеева, который начинал рядовым сотрудником ГПУ, а кончил известным на всю Россию бандитом, на котором «висело» немало грабежей и трупов. В качестве иллюстрации можно привести и дело «степных дьяволов» - банды, которая орудовала в окрестностях Ростова с 1920-го по 1923-й годы. В Батайске, Койсуге, Кущёвке, Степной были совершены десятки ограблений и убийств. Вооружённые бандиты нападали на поезда, грабили подводы, в марте 1922-го года убили 18 работников  Батайской трудовой артели, похитив 386 пудов пшеницы, огородные семена и ... одежду убитых!

Во главе банды стоял Василий Бессмертный. В первую мировую войну, будучи денщиком, он совершил убийство, но сумел замести следы преступления. После революции пошёл в Красную Армию, потом - в батайскую милицию. Но здесь Бессмертный связался с бандитами, помогая им планировать и проводить операции. В 1921-м году ДонЧК заподозрила Бессмертного и арестовала его. Однако ему удалось бежать из подвалов ростовской ЧК, и после этого бывший милиционер сам возглавил банду. «Степных дьяволов» долго не могли ликвидировать. И в первую очередь потому, что среди них было немало бывших военнослужащих (в том числе красноармейцев), так что чекистам приходилось иметь дело не просто с бандой, а с хорошо организованной боевой единицей. Разгромили банду только в июле 1923-го года.

Подобное взаимопроникновение не могло не сказаться на психологии и мировоззрении как преступного мира, так и новой власти. Эта психология послужила основой для создания теории так называемых «социально близких элементов». Этим термином Советская власть определяла представителей профессионального криминального сообщества дореволюционной России. Большевики, основываясь на доктринёрски понятом марксистском учении о классовой борьбе, выдвинули тезис о том, что в условиях, когда власть перешла в руки эксплуатируемых классов, исчезает социальная подоплёка преступности. Прежде, в эксплуататорском обществе, преступник нарушал закон, тем самым выступая против ненавистной системы, которая угнетала человека. Он не хотел быть рабом и выбирал путь стихийного протеста - путь преступления. Веками мечта народа о справедливости воплощалась в образах «благородных разбойников» - Стеньки Разина, Емельки Пугачёва и т.д.

Теперь, когда социальная справедливость восстановлена, по мере продвижения к социализму будет постепенно исчезать и уголовная преступность. «Уркаганы» найдут своим силам и способностям достойное применение. Тем более в новом обществе не будет разделения на богатых и бедных. Важно не наказывать преступника, а помочь ему найти себя, своё место в жизни, реализовать скрытые способности, таланты... Уголовники в большинстве своём вышли из низов народа. Поэтому они социально близки революционной власти, с ними легко найти общий язык. Они - «свои», в отличие от «буржуев», живших всегда чужим трудом, не знавших горя и нужды.

Далее мы увидим, чего стоили все эти утопические теории.  Справедливости ради стоит заметить: возможно, в том идеальном социалистическом обществе, которое рисовалось по рассказам большевиков, преступников действительно было бы легче вернуть в лоно честной жизни. Но ведь эта сказка с первых шагов была втоптана в грязь. Сразу же появились и богатые, и бедные; власть не помогала трудовому человеку, а грабила его,  если он не соглашался с ней - гноила и уничтожала. Впрочем, это уже - отступление от темы.

МИШКА, МИШКА, ГДЕ ТВОЯ УЛЫБКА...
ОСОБОГО ВНИМАНИЯ ЗАСЛУЖИВАЕТ в свете сказанного выше «героическая фигура» знаменитого разбойника, временного «попутчика» революции Мишки Япончика - Мойсея Вольфовича Винницкого, сына мещанина Меера Вольфа Мордковича-Винницкого и его жены Добы Зельмановны. По словам многих, именно с него Исаак Бабель позже написал блестящего Беню Крика - героя «Одесских рассказов». Впервые юный Мойша взялся за оружие 18 октября 1905 года. Накануне государь император Николай Александрович подписал манифест о создании Государственной Думы и даровании любезному народу всевозможных свобод. Однако часть «любезного народа» восприняла подобный шаг как слабость царя, уступившего «полякам и жидам» (имелась в виду революция 1905 года). В революционных левых партиях, надо признаться, и в самом деле было немало еврейской и польской молодёжи. Часть из них восприняла призрачные царские «свободы» несколько своеобразно: в клочья раздирали портреты императора, сжигали российские государственные флаги, забрасывали камнями городовых и избивали даже армейских офицеров - с одного сорвали и растоптали в грязи маньчжурскую папаху, с другого сорвали боевые ордена... Возможно, именно это явилось причиной того, что на следующий день после провозглашения манифеста в Одессе вспыхнул крупнейший еврейский погром.

Однако погромщиков встретили дружные залпы ружей и наганов еврейского отряда рабочей самообороны. Рядом со взрослыми в первых рядах был четырнадцатилетний Мойша Винницкий. После отпора дружинники самообороны сдали оружие своим старшим. Все - за исключением юного Мойши. Боевые свойства револьвера системы «наган» произвели на него настолько сильное впечатление, что мальчуган решил оставить себе эту безделушку - на память. Вскоре Мойша покинул лавочку по изготовлению матрасов господина Фаберова и примкнул к одной из одесских шаек, связаных с анархистской группой «Молодая воля». Именно здесь ему дали кличку Мишка Япончик - за узкий разрез глаз. А через некоторое время Япончик попадается на «деле» и получает десять лет тюрьмы - срок огромный, учитывая несовершеннолетие преступника. Освободился он по амнистии Временного правительства в 1917 году. И сходу начал крепко «шухерить».

СЛЕДУЕТ ОТМЕТИТЬ, ЧТО ПОНАЧАЛУ Мишка хотел оставаться вне политики. Более того: ему даже по душе была именно власть «белых» - с дорогими магазинами, лавочками, казино, банками, борделями, ресторанами... Здесь было чем разжиться. Не то что при «красных»! Когда «белые» выбили «красных» из Одессы, Мишка почувствовал себя королём. И даже направил благосклонное письмо хозяину города генералу Гришину-Алмазову: «Мы не большевики, не гайдамаки. Мы - уголовные. Мы офицеров трогать не будем - не трогайте же и нас!» Генерал возмутился до невозможности и организовал травлю «благородного разбойника», подключив к делу контрразведку.

И вот тогда Япончик объявил «крестовый поход» на офицерскую «контру». Особо доставалось офицерам-отпускникам. Бандиты убивали их, так сказать, бескорыстно (что взять с пьяненького, прокутившего всё в ресторане?) - просто «в назидание». Япончик называл такие убийства «тихими погромами». Уголовного «авторитета» боялся даже сам Гришин-Алмазов. Он всегда мчался по одесским улицам на полном газу: Мишка клятвенно пообещал ему «пулю на повороте». Впрочем, дуэль Алмазова с Япончиком не окончилась ничем. В конце концов генерал бежал к Колчаку, но застрелился по дороге, когда в Каспийском море его шхуну стал настигать катер под красным флагом.

С «красными» у Япончика тоже не сразу сложились отношения. Сначала его здорово потрепал не менее легендарный одесский чекист Осип Шор (с него Ильф и Петров писали Остапа Бендера). В очередной приход «красных» в 1918 году Шор только в течение одной недели устроил три облавы подряд, которые стоили «япончатам» девяти бандитских жизней. В ответ уркаганы устроили покушение на чекиста, но, перепутав, убили его брата - талантливого молодого поэта Анатолия Шора (Фиолетова). Правда, вскоре «красные» вновь оставили Одессу, так что и  эта дуэль окончилась для Япончика благополучно.

Короткий и непродолжительный роман с Советской властью завязался у «социально близкого» Мишки Япончика летом 1919 года. Белые откатились от Одессы-мамы, оскорбив бандита в лучших чувствах: незадолго перед этим, уверовав в стабильность установившегося режима, он вбухал огромные деньги в приобретение на Мясоедовской, 1 шикарного ресторана с казино и борделем... Чтобы сохранить своё имущество, Мишка, опережая возможные негативные действия со стороны «красных», обращается с предложением своей помощи новой пролетарской власти - непосредственно в особый отдел ВЧК при 3-й Украинской Красной Армии. Дескать, так и так, всегда был ярым противником самодержавия, с оружием в руках боролся в еврейских отрядах против черносотенцев, прошёл, как и многие большевистские товарищи, суровую школу царских тюрем, против белогвардейщины, между прочим, боролся - за его голову было назначено сто тысяч... Готов сформировать батальон особого назначения из надёжных ребят, брошенных проклятым царским режимом на дно общества, но с восторгом принявших октябрьскую революцию, указавшую им верный путь и всё такое прочее! В ЧК обрадовались: готов - создавай! Хоть Махно, хоть Япончик, хоть чёрт - против белых гадов любая сволочь подходит.

ПОД НАЧАЛОМ ЯПОНЧИКА К ТОМУ ВРЕМЕНИ была огромная уголовная армия. Под его знамёна валом повалили все одесские уркаганы. Батальон сходу перерос в полк. Очевидец этих событий, певец Леонид Осипович Утёсов, вспоминал:

«Двор казармы полон. Митинг по случаю организации полка. Здесь «новобранцы» и их «дамы». Крик, хохот - шум невообразимый. На импровизированную трибуну поднимается Мишка. Френч, галифе, сапоги.

Мишка пытается «положить речь». Он даже пытается агитировать, но фразы покрываются диким хохотом, выкриками, и речь превращается в диалог между оратором и слушателями.

- Братва! Нам выдали доверие, и мы должны высоко держать знамя.

- Мишка! Держи мешок, мы будем сыпать картошку.

- Засохни. Мы должны доказать нашу новую жизнь. Довольно воровать, довольно калечить, докажем, что мы можем воевать.

- Мишка! А что наши бабы будут делать, они тоже захочут кушать?

- А воровать они больные?

...Мишка любит водить свой полк по улицам Одессы. Зрелище грандиозное. Впереди он - на серой кобыле. Рядом его адъютант и советник Мейер Герш - Гундосый. Слепой на один глаз, рыжебородый, на рыжем жеребце. Позади ватага «перековывающихся».

Винтовки всех систем - со штыком в виде японских кинжалов и однозарядные берданки. У некоторых «бойцов» оружия вовсе нет. Шинели нараспашку. Головные уборы: фуражки, шляпы, кепки.

Идут, как попало. О том, чтобы «идти в ногу», не может быть и речи. Рядом с полком шагают «боевые полковые подруги...» («С песней по жизни»)

Когда под началом отчаянного одесского уголовника набралось больше двух тысяч штыков, пеструю гвардию преобразовали в 54-й Украинский Советский полк и, назначив комиссаром анархиста Александра Фельдмана, отправили на фронт. На прощальном параде и митинге в здании консерватории комендант города П. Мизикевич от имени Совета обороны вручил Япончику дорогую, в золоте и камнях, генеральскую шашку. На концерт в честь «героев» пригласили лучших одесских артистов - в том числе Леонида Утёсова. А после концерта Мишка снова произнёс яркую, прочувствованную речь - полную жаргонных слов и цветистой брани. Утёсов вспоминал:

«Не только я, но ни один опытный писатель-профессионал не сумел бы передать его речь, настолько она далеко выходила за пределы литературы. Даже такой великолепный мастер, как Бабель, в своё время очень увлекавшийся языком этих людей, многое в своих рассказах вынужден был смягчить и прикрасить» («С песней по жизни»).

Поначалу судьба улыбнулась «красному бандиту». Его бойцы с налёта заняли какой-то хуторок и устроили грандиозную «гужовку» - шумную пьянку  под звуки полкового оркестра (гордость Япончика). Зато на следующий день в столкновении с противником уголовники были наголову разбиты и опрокинуты. Они позорно бежали, подставив под удар соседние подразделения. Белые едва не прорвали фронт, красные понесли огромные потери. Перепуганные уркаганы отказались возвращаться на передовую, требуя, чтобы их отправили назад, в Одессу. Этого ни командир 45-й стрелковой дивизии Иона Якир, ни командир 2-й кавбригады Григорий Котовский (давно уже презиравший и ненавидевший как уголовный мир в целом, так и Япончика персонально) стерпеть не могли.  Судьба великолепного бандита была решена...

Одесскому окружному комиссару по военным делам

ДОКЛАД

4-го сего августа 1919 года я получил распоряжение по станции Помошная от командующего внутренним фронтом т. Кругляка задержать до особого распоряжения прибывающего с эшелоном командира 54-го стрелкового Советского Украинского полка Митьку Японца.

Во исполнение поручения я тотчас же отправился на станцию Вознесенск с отрядом Воскресенского отдельного кавалерийского дивизиона и командиром названного дивизиона т. Урсуловым, где распорядился расстановкой кавалеристов в указанных местах и стал ожидать прибытия эшелона.

Ожидаемый эшелон был остановлен за семафором. К остановленному эшелону я прибыл совместно с военруком, секретарем и командиром дивизиона и потребовал немедленной явки ко мне Митьки Японца, что и было исполнено.

По прибытии Японца я объявил его арестованным и потребовал от него оружие, но он сдать оружие отказался, после чего я приказал отобрать оружие силой.

В это время, когда было приступлено к обезоруживанию, Японец пытался бежать, оказал сопротивление, ввиду чего и был убит, выстрелом из револьвера, командиром дивизиона...

Уездвоенком М. Синюков»

(Цитируется с сохранением стилистических особенностей оригинала)

Так закончил дни знаменитый Мишка Япончик, чтобы продолжить свою жизнь в образе бессмертного Бени Крика.

Впрочем, мало кому известно, что этим история отношений Япончика и Котовского – великого бандита и великого разбойника – не завершилась. Одесский бандитский мир сумел значительно позже отомстить за своего главаря. В июле 1925 года командарм с беременной женой приехал на отдых в военный совхоз Чабанка близ Одессы. Вечером 5 августа красные командиры устроили  Григорию Ивановичу весёлые проводы в Умань, куда он решил отвезти жену, чтобы она благополучно могла родить под присмотром опытных медиков. Когда в третьем часу ночи офицеры стали расходиться, прогремело несколько револьверных выстрелов. Легендарный командарм был застрелен в упор, ему прострелили сердце и аорту.

Стрелял в Котовского некий Мейер Зайдер, бывший при командарме комендантом сахарного завода. Вот как об этом рассказал следователь Одесского губернского суда Егоров:

«5 августа ночью Котовский стоял около здания столовой в Чебанке, провожая посетивших его дачников. Неожиданно из-за угла этого здания на расстоянии нескольких шагов появился Майор (орфография источника. - Ф.Ж.) Зайдер и выстрелил из револьвера в группу разговаривающих. Знакомые Котовского, испугавшись выстрелов, быстро удалились. Котовский бросился к стрелявшему и опрокинул его на землю. В это время Зайдер выстрелил вторично. Пуля попала Котовскому в левую часть груди и прошла через сердечную сорочку, задела верх правого лёгкого и застряла глубоко в подлопаточной области… Зайдер на следствии не только скрывает мотивы убийства, но пытается скрывать самый факт убийства, выдвигая версию, что Котовский якобы сам причинил себе ранение. Однако данные следствия опровергают эту версию» (сборник «Путь Котовского, 1926 г.).

Кто же таков был этот самый Зайдер и почему он стрелял в Котовского? Одна из несколько романтичных, но вполне реальных версий – месть за расстрел Мишки Япончика. Дело в том, что Зайдер в 1918 году содержал в Одессе публичный дом и был связан с Японцем как общим уголовным бизнесом, так и дружескими узами. Именно в это же время в бордель Зайдера зашёл блестящий артиллерийский белогвардейский капитан, который потребовал провести его не к шлюхам, а на чердак. Там он пересидел до вечера, представившись хозяину как знаменитый бессарабский разбойник Котовский, переоделся в шикарный штатский костюм и удалился в ночь, бросив реплику, что теперь он – должник хозяина.

Судя по дальнейшим событиям, Григорий Иванович с должком исправно расплатился, пристроив Мейера на хлебную должность. Но вот промашка: о близости Зайдера и Японца он как-то не подумал. И зря…

Впрочем, не исключено, что личные мотивы Зайдера использовали высокие власти в Кремле, постепенно избавлявшиеся от чересчур популярных и одиозных героев. Суд над убийцей состоялся почему-то только через год, ему даль «червонец» (по тем временам срок солидный) – и уже в 1928 году выпустили «за примерное поведение»! Зайдер устроился сцепщиком вагонов на харьковком железнодорожном заводе – и через два года на железнодорожных путях был найден его труп. Кто же так постарался – бдительные чекисты, заметая следы, или отважные котовцы, мстя за любимого командира? Кто знает…Важнее то, что бандитская месть не остановилась даже перед такой фигурой, как легендарный командарм Котовский.

+1

2

ПРОДОЛЖЕНИЕ

«КАМОРРА НАРОДНОЙ РАСПРАВЫ»: РУССКАЯ «МАФИЯ» ПЕРВЫХ ЛЕТ РЕВОЛЮЦИИ

МИР «УРКАГАНОВ» ПОПОЛНИЛСЯ НЕ ТОЛЬКО «КРАСНЫМ НАБОРОМ». Не менее (а скорее, более) значительной силой, на время изменившей характер российского социального «дна», стали представители разгромленного белого движения, а также другие выходцы из так называемых «имущих классов». Многие не успели, некоторые не захотели эмигрировать с остатками белых войск. Влиться в новую жизнь и смириться с нею эти люди не желали: слишком сильно ненавидели они власть «быдла», которая физически уничтожала цвет нации.

Надо сказать, для такой ненависти были все основания. «Мы не ведём войны против отдельных лиц. Мы уничтожаем буржуазию как класс» - писал чекист Мартин Лацис (настоящее имя - Ян Судрабс) в газете «Красный террор» 1 ноября 1918-го года. Правда, Ленин резко осудил ретивого латыша, заявив: «...вовсе не обязательно договариваться до таких нелепостей, которую написал в своём казанском журнале «Красный террор» товарищ Лацис...» (ПСС, т.37, стр.110). Но и сам Владимир Ильич в своих статьях и выступлениях слишком часто договаривался до таких же «нелепостей». Впрочем, достаточно было и общих намёков, чтобы в «низах» их «творчески развили». Так, в своей статье «Как организовать соревнование?» Владимир Ильич выражается достаточно ясно: «Беспощадное военное подавление вчерашних рабовладельцев и своры их лакеев - господ буржуазных интеллигентов». Если читатель не совсем чётко представляет себе, что такое «военное подавление», разъясним более доходчиво и на ярких примерах.

Во время гражданской войны карательные мероприятия по отношению к «буржуям» осуществляли не только органы, созданные в соответствии с законодательными актами (до 1919-го года ВЧК имела право внесудебного решения дел, с 17 февраля 1919-го года приговоры врагам революции выносили революционные трибуналы). Практика была куда проще и многообразнее. Так, во время многочисленных попыток утвердить власть Советов на Дону буквально озверевшие революционеры возвели террор в абсолют. Они были совершенно убеждены в том, что расстрел противника (необязательно военного, даже всего лишь идеологического) является средством защиты. Что касается определения «противников», здесь царил  полный произвол.

Ситуация осложнялась тем, что революционные войска, которые несли с собой новые порядки, были неоднородны: красногвардейцы, солдаты, матросы, латышские стрелки, анархисты различного толка и пр. Эти вооруженные формирования в свою очередь распадались на союзы, группы, которые яростно боролись между собой за власть и не признавали никаких законов.

В конце апреля - начале мая 1918-го года, когда на донскую землю вступили красные войска (в феврале Дон покинули остатки Добровольческой армии), на население обрушилась лавина грабежей, арестов, расстрелов. Казни совершались круглосуточно, в многочисленных «штабах», на улицах и в домах, на виду у публики и без свидетелей... Безнаказанность и вседозволенность пробуждали в людях  самые низменные инстинкты - злобу, зависть, звериную жестокость. Смерть многих жертв была мученической: их кололи штыками, рубили саблями, топтали копытами лошадей. Нередко толпа опьяненных кровью люмпенов глумилась над трупами. Возраст в расчёт не принимался, поэтому убивали и подростков 13 - 16-ти лет.

Но и «законная» власть в виде ЧК свирепствовала, стремилась утопить «врагов революции» в крови. Особой ненавистью пылали чекисты к представителям науки и культуры, не говоря уже о государственных чиновниках. Тот же Лацис писал:

Не ищите никаких доказательств какой-либо оппозиции Советам в словах или поступках обвиняемого. Первый вопрос, который нужно выяснить, это к какому классу принадлежит подсудимый и какое у него образование.

Понять такое отношение нетрудно, если вспомнить фразу Дзержинского о том, что его окружают одни подлецы. Добавим, что в ЧК было к тому же немало физически и психически ущербных людей, извращенцев и садистов, истерических маньяков и наркоманов. Как мы уже отмечали, нередко это были «блюстители закона» с мрачным криминальным прошлым.

В харьковской «чрезвычайке» «товарищ Эдуард» и его подручный каторжник Саенко подвергали жертвы чудовищным пыткам. После изгнания большевиков из Харькова следователи Добровольческой  армии обнаружили в подвалах ЧК множество так называемых «перчаток» - человеческой кожи, содранной с рук вместе с ногтями. Кроме того, на трупах были обнаружены следы страшных операций над половыми органами. Лучшие харьковские хирурги не смогли понять  смысла этих издевательств. Они лишь предположили, что это может быть разновидностью китайских пыток, по своей болезненности превышающей всё доступное человеческому воображению. На трупах бывших офицеров были вырезаны ножом или выжжены на плечах погоны, на лбу - пятиконечная звезда, были отрезаны носы, губы, уши...

В Николаеве чекист Богбендер с каторжниками-матросами и двумя помощниками-китайцами замуровывал живых людей в каменные стены.

В Киеве  «чрезвычайкой» управлял сам идеолог «красного террора» латыш товарищ Лацис. В одном из подвалов ЧК был устроен своеобразный «театр»: расставлены мягкие кресла для любителей кровавых зрелищ, а на сцене проводились казни. Помощницы Лациса «товарищ Вера» и Роза Шварц выкалывали жертвам глаза (или выжигали их папиросами), забивали под ногти гвозди, выжигали кресты...

Вообще фантазия чекистов была болезненно-безграничной. Они закапывали людей заживо, сдирали с живых кожу (для чего предварительно бросали их в кипяток) и выбрасывали на мороз, раскалывали молотом головы и извлекали мозги, бросали в корабельные топки, с удовольствием слушая вопли и вдыхая запах горящей плоти, пинцетами вытягивали жилы, в бочках с вбитыми острием внутрь гвоздями скатывали с горы - и тому подобное.

Такая политика, направленная на физическое уничтожение «классовых врагов»: буржуазии, дворянства, интеллигенции и других - сыграла свою жуткую роль. Она выбила этих людей из привычной колеи, ожесточила многих из них, привела к частичной люмпенизации. Наиболее волевые и  пострадавшие от репрессий  перешли  к активному сопротивлению. Это были прежде всего кадровые офицеры. Люди с большим военным опытом, с навыками ведения боевых действий, умелые организаторы и руководители, они влились в ряды российского уголовного мира.

ВПРОЧЕМ, ОБЪЕКТИВНОСТЬ ЗАСТАВЛЯЕТ НАС СДЕЛАТЬ ВАЖНОЕ УТОЧНЕНИЕ.  Дело в том, что активное проникновение бывших царских офицеров в российскую криминальную среду началось не только во время и после гражданской войны. На самом деле многих выбила из колеи уже февральская революция и установившиеся в стране хаос и безвластие. Вот несколько примеров из криминальной жизни Петрограда 1917 года.

В городе и губернии действовало немало шаек и банд, во главе которых стояли бывшие царские офицеры. Например, в паре с уже известным нам налётчиком Дружем по кличке Адвокат (ограбившим кассу игорного дома, что послужило поводом для создания уголовной полиции Временного правительства)  «работал» барон Краверский. Хорошие напарники: потомственный дворянин и профессиональный уголовник, трижды побывавший на каторге!

В Выборгском районе орудовала шайка из тридцати пяти человек, которой руководил бывший прапорщик 46-го кавалерийского полка Дудницкий. Уголовники грабили склады. При обыске в квартире Дудницкого обнаружили два револьвера, именную саблю, шесть винтовок, двести золотых карманных часов, восемь мешков сахара, тринадцать ящиков сливочного масла, тридцать рогожных кулей воблы и огромное количество наличных денег. Впрочем, и перечисленные продукты в ту голодную пору ценились на вес золота.

И подобных случаев было немало. Необходимо иметь это обстоятельство в виду, чтобы не впасть в крайность и не придавать уголовным «подвигам» представителей царского и белого офицерства исключительно политический характер. Часть этих людей руководствовалась куда более низменными побуждениями - как после февральской, так и после Октябрьской революций.

«Набздюм» (вдвоём, на пару) с убийцей Даниловым грабил жителей Питера и при Временном правительстве, и при большевиках корнет Садовский. Во время налётов Данилов убивал своих жертв ударом кинжала в спину. Кинжал, отделанный серебром, был подарен Данилову корнетом - за убийство офицера Дронова, перешедшего на сторону красных.

10 января 1919 года на шоссе близ Автова банда грабителей во главе с бывшим царским офицером Жидковским-Максимовым напала на машину кассира Октябрьской железной дороги и сопровождавшего его охранника Гутницкого. Кассир и шофёр были убиты, охранник - ранен в голову. Захватив мешки с деньгами, преступники попытались скрыться, Однако, на их беду, в это время неподалеку оказались проезжавшие мимо сотрудники уголовного розыска. В завязавшейся перестрелке Жидковский-Максимов был смертельно ранен, остальные грабители сдались.

Во время обыска на квартире главаря был обнаружен тайник, где хранился целый арсенал оружия: пулемёт, 59 винтовок, 100 ящиков патронов и 23 револьвера.

И ВСЁ ЖЕ НА ПЕРВЫХ ПОРАХ ПРЕСТУПНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ БЫВШИХ ИМУЩИХ КЛАССОВ большей частью носила именно отчётливо выраженный политический характер. Так, в сентябре 1919 года сотрудники Петроградского уголовного розыска совместно с чекистами и работниками милиции в результате массовых обысков в «буржуазных кварталах» города изъяли из тайников и подвалов 6.625 винтовок, 141.894 патрона, 644 револьвера, 14 пулемётов, а в одном из соборов и в греческой церкви - 860 пачек антисоветских листовок.

Правда, при изучении этого периода истории перед исследователем возникает целый ряд серьёзных проблем. Одна из самых сложных - насколько заслуживают доверия источники информации и документы, на основе которых восстанавливается картина событий? С сожалением приходится признать, что не все они достаточно достоверны. Дело в том, что в борьбе с «классовым врагом» чекисты широко и «творчески» использовали такие методы, как провокация, фальсификация, ложь, подтасовка фактов и их извращение, выбивание признаний под пытками и т.п. И хотя существование в Советской республике первых послереволюционных лет широкого противодействия большевикам (как организованного, так и стихийного), белогвардейского подполья и иных форм антисоветского движения сопротивления не вызывает никаких сомнений, всё же приходится признать: часто реальных врагов чекисты подменяли врагами мнимыми, фабрикуя «липовые» «повстанческие организации». Сюда включались сотни людей «старой формации», прежде всего - бывших офицеров и интеллигенции, которые безжалостно «пускались в расход».

Одно из таких дел, например, - печально знаменитый «таганцевский заговор», якобы раскрытый «чрезвычайкой» в августе 1921 года. После антибольшевистского восстания в Кронштадте в феврале того же года чекисты устроили в Питере кровавые «чистки» (одних только кронштадтских матросов было расстреляно более десяти тысяч). Однако «акций устрашения» показалось мало. Необходимо было доказать, что восстание является не результатом антинародной политики коммунистического режима, а следствием «заговора белогвардейцев», возглавляемого французской разведкой. И к лету питомцы «железного Феликса» разработали план раскрытия чудовищной организации, возглавляемой профессором В. Таганцевым. По этому обвинению чекисты арестовали 600 человек, из них 400 офицеров Балтийского флота. Более половины арестованных были после короткого следствия расстреляны. В их числе - замечательный русский поэт Николай Степанович Гумилёв (очень подходил: сын морского офицера, путешественник, любимый поэт русских моряков!), скульптор Ухтомский, профессора Тихвинский и Лазаревский и многие другие. Изучение архивов доказало совершенно неопровержимо, что «заговор Таганцева» был полностью сфабрикован.

По-видимому, к подобным же операциям относится и история с так называемой «Каморрой народной расправы», которая произошла несколько раньше. Она вплотную связана с основной темой нашего исследования - причастностью (подлинной и мнимой) представителей бывших имущих классов к российской организованной преступности в первые годы после революции. Поэтому остановимся на деталях более подробно.

15 МАЯ 1918 ГОДА ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ПЕТРОГРАДСКОЙ ЧК  МОИСЕЙ УРИЦКИЙ пригласил к себе начальника уголовного розыска Шмарова и предложил ему поработать вместе с чекистами по одному «очень интересному делу». Он протянул начальнику угро листок бумаги. Это было «Предписание Главного штаба Каморры народной расправы», адресованное домовым комитетам Петрограда. В нём предлагалось установить в целях последующей расправы «места проживания большевиков и жидов...». На предписании стоял оттиск круглой печати с православным крестом в центре и с текстом по окружности: «Каморра народной расправы»:

- Каморрой называлось разбойничье общество, зародившееся в Италии ещё в шестнадцатом веке, - улыбаясь, пояснил Урицкий. - Общество тайных убийц и бандитов. Оно просуществовало четыре века и дошло до наших дней под новым названием - рикотари. Его члены владеют оружием не хуже каморристов и так же благополучно уходят от преследования полиции. В наших условиях это может быть террористическая организация, готовящая, судя по тексту предписания, расправу над советскими людьми. А отношение к уголовному розыску она имеет потому, что за политической подкладкой прослеживается уголовная начинка. И вместе мы скорей сможем эту организацию обезвредить. (цит. по М. Скрябин, И. Савченко. «Непримиримость»).

Урицкий, не мудрствуя лукаво, сразу же указал начальнику угро на главаря «Каморры» - бывшего князя Боярского, который организовывал вывоз за границу золота, бриллиантов и произведений искусства из дворцов и особняков знати.

Далее действие развивалось, как в дешёвом детективе. Оперативная группа под руководством старого сыщика Кренёва на полученном в ЧК автомобиле нагрянула ночью к князю с обыском. Авторы панегирика питерскому уголовному розыску Скрябин и Савченко, рассказывая историю о «каморре», рисуют следующую картинку:

Оперативники приступили к обыску. Он длился всю ночь... Ничего предосудительного обнаружить не удалось. Кренёв готов был покинуть квартиру, как взгляд его упал на небольшую статуэтку в виде танцующей женщины. На статуэтке висел золотой кулон. Кренёв снял кулон, он состоял из двух половинок. Раскрыв их, инспектор извлёк листок тончайшей папиросной бумаги, сложенный несколько раз и исписанный бисерным почерком. Длинный перечень фамилий... До этого Кренёв внимательно изучил записную книжку Боярского. На первый взгляд в ней ничего подозрительного не было. Целые страницы исписаны какими-то цифрами и именами людей, к которым эти цифры, очевидно, относились. «Станислав Павлович - 274 рубля 11 копеек, Владимир Дмитриевич - 504 рубля 70 копеек...» - и так далее... А не имеют ли эти рубли и копейки связи с перечнем фамилий, найденным в кулоне?.. Может, это не рубли и копейки, а номера телефонов людей, перечисленных в списке? («Непримиримость»).

Догадка сыщика, конечно же, подтверждается, и всех этих людей забирают в ЧК. Далее - дело техники...

Честно говоря, у нас не было намерения подвергать сомнению эту леденящую душу историю: в конце концов, реально действовавших подпольных антибольшевистских организаций в ту пору было более чем достаточно. Но при знакомстве с делом возникает огромное количество вопросов.

ЗАЧЕМ УРИЦКОМУ ВООБЩЕ БЫЛО ПРИВЛЕКАТЬ УГРОЗЫСК? Дело о явной контрреволюции, оно полностью и исключительно в ведении петроградской ЧК. В чём заключается та «уголовная начинка», которая «прослеживается» за политической прокладкой, совершенно непонятно...

Далее. В действиях «каморристов» прослеживается ярко выраженный идиотизм. Как же иначе расценить рассылку по домовым комитетам бредового «предписания»? Что оно даёт, кроме лишней головной боли? Вообще вся затея смахивает на выдумку недоучившегося гимназиста, выгнанного за неуспеваемость. Все эти «рикотари», «каморры», «благородные разбойники» и прочие «пещеры Лихтвейса» абсолютно не вяжутся с солидными людьми, представителями высших кругов общества, тем более (как «выяснилось» позже) готовившими контрреволюционный переворот! Хорошенькая конспирация: готовить переворот - и рассылать практически открыто дурацкие «постановления»! А что стоит одна только печать - православный крест вкупе с названием итальянской разбойничьей организации! (Не будучи националистом и антисемитом, автор настоящего исследования всё же считает, что подобное кощунство могло родиться только в голове человека, не имевшего отношения к православию, - но уж никак не у русского князя и людей его круга).

Теперь по поводу обыска и «разоблачения».  Не будем даже анализировать  катавасию с двумя списками, с рублями и копейками. Оставим несуразности рассказа на совести авторов. Скорее всего, сыщикам действительно удалось отыскать какие-то списки людей, занимавших до революции достаточно солидное положение в обществе.

Но ведь на самом деле это ничего не доказывает! Ну, список, ну, фамилии - а при чём тут контрреволюционная организация? В конце концов, почему человек не может иметь в записной книжке адреса и телефоны других людей?! Это что, уголовное преступление? (Видимо, понимая бредовость обвинения, Скрябин и Савченко приплетают ещё один список - на папиросной бумаге в кулоне. Непонятно только, он-то зачем Боярскому понадобился, раз все имена и телефоны уже были в записной книжке?).

Однако повторимся: на наш взгляд, и список, и организация - всё-таки были! Вот только никакой «каморры» - не было. На самом деле подоплёка проста ( о ней несколько раз вскользь проговариваются и авторы цитируемой нами книги). Князь Боярский действительно занимался вывозом драгоценностей и антиквариата своих высокопоставленных приятелей за границу! Это стало известно чекистам. Вот тут-то и вступил в игру Моисей Урицкий с его гимназическим увлечением бульварным чтивом. Ведь если бы дело шло просто о вывозе драгоценностей за рубеж, это была бы банальная уголовщина. То есть прерогатива уголовного розыска. А вот белогвардейско-итальянская мафия - это вам не баран чихнул! По линии «каморры» - это всенепременно «парни в кожаных куртках» с чистыми руками и холодной головой.

Во всей этой истории неясным остаётся одно: зачем Урицкому понадобились сыщики? Ведь на князя Боярского вышли чекисты. А этим ребятам напора и умения выбивать нужные сведения было не занимать! Скорее всего, «сыскари» просто были привлечены для проведения быстрой полномасштабной операции по изъятию ценностей (в восемнадцатом году и в милиции, и в угрозыске, и в ЧК ощущался недостаток людей; большинство воевало на фронтах гражданской войны). Своими силами чекисты просто бы не справились: нужно было провести огромное количество арестов в разных концах города, и сделать это практически одновременно, пока весть об аресте князя не распространилась и его клиенты не сумели принять меры предосторожности.

НО ЕСТЬ В ИСТОРИИ «КАМОРРЫ НАРОДНОЙ РАСПРАВЫ» ОБСТОЯТЕЛЬСТВО, которое, казалось бы, подтверждает версию о контрреволюционном характере этой опереточной организации. Оно напрямую связано с преступным миром и ролью в нём представителей дореволюционных имущих классов.

Через некоторое время после разоблачения питерских «мафиози» в угрозыск обратился некий гражданин Церс и заявил, что его ограбили. Неизвестный в сопровождении ещё четырёх человек в военной форме, представившись комиссаром ЧК и предъявив ордер на обыск, проник в квартиру Церса. Далее грабители связали хозяина, перерезали телефонные провода и, угрожая револьвером, забрали из тайного хранилища, указанного Церсом, 100 тысяч рублей, а также 800 финских марок.

Пострадавший указал приметы налётчиков: «комиссар» - среднего роста, бритый, худощавый, интеллигентного вида, в чёрном пальто, на голове - мягкая шляпа; военные - один с лицом кавказского типа, одет во френч цвета хаки, второй - в офицерской шинели, с георгиевской ленточкой, у третьего Церс заметил только усики, а четвёртого и вовсе не запомнил.

По приметам сотрудники уголовного розыска определили, что «комиссар» - некто Фельденкрейц, налётчик, подозреваемый во многочисленных грабежах. На квартире у него во время обыска были обнаружены деньги и ценности, взятые у Церса.

Во время следствия неожиданно выяснилось, что фамилия Фельденкрейца как одного из руководителей приснопамятной «каморры» есть в списке князя Боярского (непонятно, с чего вдруг в угро вспомнили о списке из сотен фамилий, уже находившемся в ЧК и не имевшем никакого отношения к пошлому грабежу). Налётчика доставили в ЧК. Ну, тут уж можно даже не продолжать: нашёлся у него и план захвата Петрограда, и план переворота, затеянного контрреволюционерами, и другие документы, «полностью изобличающие не только его враждебную деятельность, но и наличие в Петрограде разветвлённой сети заговорщиков». Естественно, Фельденкрейц тут же во всём и признался.

Опять-таки оговоримся: мы ни в коем случае не оспариваем существование в Питере того времени подпольного сопротивления большевизму. Глупо было бы. Но в данном конкретном случае... Интересно получается: с одной стороны, контрреволюционеры готовят переворот, с другой - активно перевозят ценности за рубеж. Грабят обывателей - и одновременно вынашивают планы создания будущего правительства (как «признавался» на допросах Фельденкрейц).

В принципе, истории с грабителем Фельденкрейцем можно было бы найти достаточно простое объяснение. Ничего удивительного, если в числе клиентов князя оказались и те, кто намеревался переправить (или даже переправлял) за границу не свои семейные ценности, а награбленное в смутное время. Может быть, одним из таких клиентов был Фельденкрейц. Но дело в том, что во всей этой истории вообще концы не сходятся с концами.

Первое: уголовный розыск якобы давно уже подозревал Фельденкрейца в грабежах; его не брали просто за отсутствием улик.

Второе: «сыскари»  знали, где он живёт (как быстро они нагрянули в дом и нашли все улики!).

Наконец, третье: оказывается, в угрозыске знали и то, что фамилия Фельденкрейца числится среди членов «Каморры народной расправы», причём «в списках руководителей»! Но согласитесь, Фельденкрейц - это же не Петров. Оперативникам бы сразу по обнаружении такого вопиющего факта скрутить уголовника-контрреволюционера (и без того уже находившегося на подозрении) и доставить в «чрезвычайку»! А они - ни сном ни духом. Мол, мало ли в Бразилии всяких Педро... И только когда налётчик «подлетел» на грабеже, вдруг опомнились: ба, Фельденкрейц, да мы же про тебя в бумажке читали! Как же мы запамятовали?

А может, попросту добавили бандюгу «для ровного счёта» к «русским мафиози»? Двух зайцев убили: и уголовника «расшлёпали», и дописали ещё один драматический акт к красивому спектаклю о «белогвардейской каморре»!

В общем, вся эта история наводит на мысль о том, что в Моисее Урицком пропал талант третьестепенного бульварного писателя. И он решил попробовать себя в сочинении кровавых заговоров «из итальянской жизни» (не случайно, кстати, оперативники угро так никогда и не узнали, откуда, собственно, выплыла фигура князя Боярского: он был подан им чекистами на блюдечке в качестве главного подозреваемого без комментариев и пояснений). А главному чекисту Питера подыграли и славные ребята из «уголовки» - сознательно или по душевной простоте.

Да, тёмная это история...

«ИХ БЛАГОРОДИЯ» НАБИРАЮТ РЕКРУТОВ

И ВСЁ ЖЕ, НЕСМОТРЯ НА ИСТОРИЮ С «КАМОРРОЙ НАРОДНОЙ РАСПРАВЫ», чекистам надо отдать должное: они действительно умело и жестоко подавляли политическое сопротивление большевистскому режиму. При этом, конечно, подвергались пыткам, швырялись в тюрьмы, расстреливались сотни тысяч ни в чём не повинных людей. Причём, разумеется, наиболее грамотных и культурных. Но уже к 1922 году опасные очаги политического движения сопротивления тоже были подавлены. И 6 февраля 1922 года Всероссийская Чрезвычайная Комиссия упраздняется за ненадобностью.

Но подавить политическое сопротивление - не значит подавить сопротивление вообще. Как мы убедились, многие бывшие офицеры с самого начала уходили именно в уголовное подполье (вспомните корнета Садовского, барона Краверского, прапорщика Дудницкого, Жидковского-Максимова и пр.). К ним постепенно  присоединялись те, кто разочаровывался в политическом противостоянии новой власти и видел его бесперспективность, но в то же время не желал признавать её, ненавидел и презирал. На уголовное «дно» опускались не только офицеры, но и другие представители дворянства, интеллигенции, купечества, потерявшие опору и цель в жизни. Такую опору они находили в криминальной среде.

Ради объективности следует особо подчеркнуть: речь идёт вовсе не о всём русском офицерстве, оставшемся волею судеб в Советской России. Ничего подобного! Беспристрастные цифры свидетельствуют о том, что 43 процента офицеров (в том числе и генералов) предпочли служить в Красной Армии! При этом каждый пятый из них до перехода в Красную воевал в Белой Армии! Что касается военной элиты (офицеров Генштаба), на службу Республике Советов перешли 46 процентов военных.

Приводя эти цифры, Вадим Кожинов в своём исследовании «Россия. Век ХХ» комментирует их следующим образом:

И дело было вовсе не в том, что они прониклись большевистской идеологией; так, в партию из них вступили считанные единицы. Дело было в способности большевиков удержать власть в огромной стране, объятой безграничным «своеволием». Генштаба генерал А.А. Балтийский, одним из первых вступивший в Красную армию, говорил, что и он, «и многие другие офицеры, шедшие по тому же пути, служили царю, потому что считали его первым среди слуг отечества, но он не сумел разрешить стоявших перед Россией задач и отрёкся. Нашлась группа лиц, вышедших из Государственной Думы, которая взяла на себя задачу управления Россией. Что же! Мы пошли с ними... Но они тоже не справились с задачей, привели Россию в состояние полной разрухи и были отброшены. На их место встали большевики. Мы приняли их как правительство... и пришли к полному убеждению, что они правы, что они действительно строят государство».

К этому утверждению, без сомнения, присоединились бы десятки тысяч русских офицеров, пошедших на службу в Красную армию.

Вероятно, большая доля справедливости в этих словах есть. Но ведь, кроме 45 процентов тех, кто пошёл на службу к большевикам, было немало других - непримиримых врагов новой власти, смертельно ненавидевших её! И, стало быть, у них были чрезвычайно веские причины для такой ненависти, раз эти люди не соблазнились даже мыслью о том, что большевики являются оплотом Великой России. (О некоторых из таких причин мы уже говорили выше, в главе о «каморре народной расправы»).

Легко можно представить психологический настрой, цели и методы этой категории уголовников. Для них была ненавистна как новая власть, так и население, её поддерживающее. В нём «бывшие» видели ту самую толпу, «быдло», которое вместе с «краснопёрыми» устраивало кровавые оргии, уничтожая всё лучшее, что у представителей «старого мира» связывалось с образом великой России. И «бывшие» мстили - жестоко и безжалостно...

Вот что свидетельствовал в 1921 году председатель Донского областного ревтрибунала Мерен:

- Открытая контрреволюция на территории Донской области потерпела, как и везде, полную неудачу.  Главари ударяются в бандитизм чисто уголовный и, пользуясь тяжёлым положением момента  - голодом, разрухой, подталкивают слабых, неразвитых людей на уголовные преступления. По делам о бандитизме, хищениях из государственных складов, поджогах и прочем, рассмотренных за последнее время Военной коллегией Ревтрибунала, в большинстве случаев руководителями являются бывшие офицеры и интеллигенты. В указанных явлениях, хоть и уголовного характера, Трибунал усматривает скрытую контрреволюцию. Эти дела будут рассматриваться в ускоренном и упрощённом порядке.

Любопытно, что в настоящее время подобные оценки ситуации тех далёких лет некоторые историки подвергают сомнению. Так, Владимир Сидоров, комментируя приведённые выше строки, рассматривает их как «глубоко неверную ...официальную версию о политически-контрреволюционных истоках уголовного бандитизма». В подтверждение своих слов он приводит аналитическую сводку «Донского статистического сборника» 1922 года. Вот что пишет «Сборник»:

«Цифры говорят, что на путь бандитизма в первую очередь шёл элемент, наиболее пострадавший от голода в 1921 г., это лица, занимавшиеся сельским хозяйством или работавшие по найму в сельском хозяйстве. Большая часть из них - это разорившиеся хлеборобы, пришедшие из деревень в город на заработки, другая часть - жители городских окраин, занимавшиеся раньше сельским хозяйством. Далее идут чернорабочие, демобилизованные красноармейцы, сокращённые по штату советские служащие и безработные. Все эти материально необеспеченные люди, не находя применения своему труду, организовали шайки, держа в постоянном страхе население городов».

Не подвергая сомнению приведённые данные, заметим, однако, что они ни в коем случае не опровергают  версию о «белом бандитизме». Разумеется, мелких бандитских шаек в первые послевоенные годы было множество, и разбоем занимались голодные, потерявшие социальную ориентацию люди. Но ведь по данным статистического сборника не составишь представления о том, кто стоял во главе этих шаек, кто ими руководил и направлял их деятельность! Ведь и Мерен  не утверждал, что большинство бандитов были «контрреволюционерами»; он имел в виду только главарей.

ГОВОРЯ О БАНДИТИЗМЕ, СЛЕДУЕТ ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ И НА ТО, ЧТО в период революции и гражданской войны уголовники из «благородных» и профессиональные преступники нередко действовали вместе. Подчёркиваем: в основном это касалось  грабителей и налётчиков (для других криминальных «специальностей» нужны опыт, знания, долгая практика, которыми «бывшие» не обладали).  Боевые офицеры умело разрабатывали планы операций, прекрасно владели оружием (нередко - приёмами рукопашного боя), отличались самообладанием, смелостью, не боялись рисковать жизнью. Подкупало уголовников и то, что в преступную среду бывшие дворяне привносили своеобразные представления о чести, сохраняли особую манеру говорить  и держаться «с шиком», представляли для криминалитета привлекательность как осколки «красивой жизни» (которую всегда ценили профессиональные преступники).

Однако такой союз продолжался не слишком долго. Всё-таки «бывшие», «белая кость» не могли и не желали держаться на равных с какими-то «уркаганами». Даже если они этого не показывали явно (разумеется, не показывали - не столько из-за хорошего воспитания, сколько из опасения вызвать ненужные распри), такое отношение - чуть свысока - всё равно чувствовалось. Кроме того, что касается офицеров, стремление управлять и командовать было у них уже в крови - во всяком случае, командовать теми, кто в их понимании ниже по рангу, социальному происхождению, интеллекту. Однако опытные преступники с дореволюционным стажем согласиться на такое «распределение обязанностей» не желали. «Иванам» - «королям» уголовно-арестантского мира - не нужны были отцы-командиры.

И тогда «их благородия» стали искать своё, особое место в криминальном мире России. Место, конечно, ведущее, на вершине уголовной пирамиды. И они его нашли.

ЭТОМУ СПОСОБСТВОВАЛ РЯД ОБСТОЯТЕЛЬСТВ. По всей России промышляли миллионы беспризорников (по официальным данным, их насчитывалось более 7 миллионов). Беспризорничество - последствие двух войн (первой мировой и гражданской), голода, разрухи, эпидемий и массовых миграций - было бичом общества не только в первые послевоенные годы, но даже в период расцвета нэпа. Беспризорные представляли собой серьёзную социальную проблему. Большая часть из них жила попрошайничеством, воровством и разбоями. Они исполняли жалостливые песни на вокзалах и в вагонах поездов о своей горькой судьбе («По приютам я с детства скитался», «Позабыт-позаброшен» и проч.) или хищными сворами налетали на прохожих и мелких уличных торговцев. Ютились беспризорники в разрушенных городских зданиях, заколоченных на зиму лотерейных будках, кладбищенских склепах, старых вагонах, отогнанных в тупики, в кочегарках списанных паровозов, асфальтовых чанах, бочках из-под цемента... На обывателей наводили ужас слухи о проституции, наркомании, венерических болезнях среди бродяжек. Беспризорники часто этим пользовались, вымогая у граждан деньги под угрозой «укусить» и «заразить».

Однако огромная армия бродяг-малолеток представляла собой и более серьёзную опасность. Имеются сведения о налётах беспризорщины на целые деревни. Озлобленные и озверевшие, пропитанные цинизмом ребята не останавливались и перед пролитием чужой крови. Что уж говорить о покушении на чужую собственность... По данным  М.Гернета, среди задержанных за воровство и содержавшихся в местах заключения Москвы преступников львиную долю составляли подростки 16-ти и юноши 20-ти лет (следует учитывать при  этом, что ребята моложе 14-ти вообще не содержались в местах заключения). Еженедельник советской юстиции «Юный пролетарий» приводил в 1924-м году следующие цифры: если в 1913-1916-м годах  в Петербурге было возбуждено  около 9-ти тысяч дел в отношении лиц, не достигших восемнадцатилетия,  то в 1919 - 1922-м - почти 23 тысячи. В правонарушения имущественного характера вовлекались в основном беспризорные.

К БЕСПРИЗОРНИКАМ ВПЛОТНУЮ ПРИМЫКАЛИ И  ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ «БОСЯКИ» - разношерстный уголовный сброд, люмпены, которые при любой власти составляют костяк уголовного «дна».  Их отличие от преступников-профессионалов  в том, что у «босяков» нет  ни особой специализации, ни кастовых правил, ни традиций. Они идут за тем, кто сильнее, кто обещает более крупный куш. Впрочем, и этот куш они способны только прогулять, пустить на ветер. Различие же между босяками и беспризорниками зачастую заключалось  лишь в том, что первые были постарше и имели больше криминального опыта. В разных городах существовали свои «босяцкие»  районы. В Ростове - Богатяновка, в Москве сначала - Хитров рынок, успешно разгромленный чекистами, позже - Марьина Роща, Сокольники;  в Одессе - Пересыпь и Молдаванка; в Тбилиси - Авлабар; в Киеве - Подол; в Питере - Лиговка...

К босяцкому миру к началу 20-х годов примыкала и разношёрстная масса анархистов разного толка, матросов-кронштадтцев, восстание которых было подавлено Советской властью в 1921 году, недоучившихся гимназистов, потерявших дом и семью,  и проч.

ИТАК, КАДРОВЫЕ ОФИЦЕРЫ, ЛЮДИ С БОЛЬШИМ ВОЕННЫМ ОПЫТОМ, с навыками ведения боевых действий, умелые организаторы и руководители, вливаясь в ряды российского преступного мира, прежде всего стремились подчинить себе эту разношёрстную армию беспризорников и босячья. И поначалу это им довольно легко удалось: сказались высокий интеллектуальный уровень, волевые качества, боевое прошлое.

Вот лишь один из примеров. В апреле 1924 года в Ленинградской губернии появилась вооружённая банда конокрадов. Только в Лужском уезде из крестьянских дворов в короткий срок было угнано 118 лошадей. Нередко угоны сопровождались убийством владельца.

Сотрудники уголовного розыска установили приметы преступников, изучили их тактику - и начали за ними настоящую охоту. Вскоре они почувствовали, что имеют дело с опасным, серьёзным, отчаянным противником, который просто так отступать не привык и способен на яростное сопротивление. Вооружённые столкновения часто перерастали в настоящие бои. Для обычных конокрадов- уголовников это было уже слишком.

В одной из перестрелок под Ленинградом, на Троицком поле, недалеко от Шлиссельбургского шоссе, сотрудникам угро удалось схватить бандита, который назвал себя Никаноровым. Однако выяснилось, что это - бывший штабс-капитан царской армии Анискевич. После революции он уже приговаривался военным трибуналом к десяти годам лишения свободы за бандитизм. После отбытия части срока он был освобождён, но решил вернуться к прежнему занятию. Позже удалось задержать и других членов банды. Среди конокрадов было чёткое разделение труда: одни грабили и убивали, другие (семинарист Петропавловский) подделывали документы на лошадей, третьи - перекрашивали животных и продавали на ярмарках цыганам.

Грозной силой стали в руках бывших кадровых офицеров мальчишки-беспризорники: «Массовое появление беспризорников восходит к годам гражданской войны 1918 - 1921 гг. Они образовали крупные, очень опасные банды» (Ж. Росси. «Справочник по ГУЛАГу»). О том же пишет Ю. Щеглов: «В ряде случаев беспризорные образовывали сообщества,  объединённые жёсткой дисциплиной и авторитетом вожака» ( Комментарий к роману  Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев»). 

  Нельзя сказать, что, укоренившись в уголовном мире, «бывшие» значительно изменили его характер. Конечно, преступления, которые они подготавливали и совершали (как в одиночку, так и во главе банд), были необычайно жестоки и дерзки, а главное - очень часто направлены против представителей власти и общественных институтов. Однако в первые послереволюционные годы, когда кровь, жестокость, грабежи и убийства были фактически нормой в уголовном мире, этим трудно было кого-то удивить.

И всё же отличие было, и отличие принципиальное. Если другие бандиты и грабители занимались своим ремеслом и без колебания проливали кровь исключительно в корыстных целях, «бывшие» делали это  прежде всего из ненависти к режиму, то есть из идейных соображений. Так же они пытались воспитать и своих подручных-«волчат»: ненавидеть советскую власть, всю жизнь бороться против неё, не останавливаясь перед большой кровью.

Именно белое офицерство вырабатывает в этот период и культивирует в среде своих подручных ряд жёстких установлений-законов, которые носят явно политический характер. Например:

- не обрастать имуществом, не иметь семьи;

-  если же есть родные, отказаться от них;

- ни в коем случае не работать, жить только преступным ремеслом;

- не брать оружия из рук власти, не служить в армии. Разумеется, для бывшего белогвардейца становился врагом каждый, кто шёл служить ненавистной Совдепии с оружием в руках;

- не участвовать ни в каких политических акциях новой власти, не поддерживать их (всевозможные революционные празднества, митинги, демонстрации, выборы в органы администрации, вступление в комсомол и пр.)

и далее в том же духе.

До революции, в уголовном мире царской России, этих жёстких установлений не существовало. Одному босяку не было никакого дела до того, есть ли у другого родные, знается ли он с ними, работал ли он когда-нибудь или нет... А уж о службе в армии вообще никто не задумывался! Более того, среди разношёрстных обитателей дореволюционного российского «дна» было немало беглых солдат.  Нет, разумеется, «профессионалы», уголовные «иваны», с пренебрежением относились к новичкам, к тем, кто не по «велению души», а волею случая и обстоятельств попадал в преступный мир ( в тюрьмах их называли «брус лягавый»). Но такое отношение основывалось только на различии криминального опыта и навыков, а не на каких-то особых «законах».

Чем же объяснить все эти жёсткие табу, возникшие в криминальной  бандитской среде 20-х годов?  Только тем, что они выработаны «бывшими». В новом обществе представители прежних имущих классов (не смирившиеся с революционными переменами) оказались изгоями, у которых отобрали всё, что можно отобрать - отчий дом, семью, веру, надежды на будущее, место в обществе... Путей примирения с новым режимом не было. Оставалось одно - мстить. Ради этого «бывшие» отказывались от всего. Но такого же отречения они требовали и от  тех, кого сделали своими подручными: беспризорников, бродяг, босяков, пополнявших «белобандитскую» армию уголовного мира.

ПРИМЕРНО В ЭТО ЖЕ ВРЕМЯ ВОЗНИКАЕТ ОДНО ИЗ ВАЖНЕЙШИХ ПОНЯТИЙ, которое живет и в современном уголовно-арестантском сообществе - «пацан». Конечно, слово «пацан» было известно и до описываемых нами событий, но исключительно в среде простонародной. Так пренебрежительно окликали - и окликают до сих пор - подростков, мальчишек. Слово это - производное от древнееврейского «потц» (мужской половой член) и является уменьшительным от него - «потцен».

Но в преступной среде слову «пацан» придаётся совершенно иной смысл. «Пацан» - это настоящий преступник, соблюдающий все законы и традиции блатного мира, достойно ведущий себя (по меркам уголовной среды) человек, на которого можно полностью положиться, который не подведёт в трудной ситуации.

Именно в годы разгула беспризорщины в бандах, возглавляемых «бывшими», и возник этот термин. Малолетки назывались «пацанами», главари банд - «паханами» (то есть взрослыми преступниками, уголовными «отцами» мальчишек). Таким образом, и слово «пахан», известное ещё среди «уркаганов» старой России, приобрело дополнительный смысловой оттенок.

Белогвардейцы привнесли в уголовный мир также требования жёсткой воинской дисциплины. Младшие беспрекословно подчинялись старшим,  неисполнение приказов которых каралось смертью (как на фронте в военное время). Попав в банду (или, по-босяцки, в «кодлу»), человек не мог самостоятельно уйти из неё. Это расценивалось как дезертирство и тоже наказывалось физическим уничтожением отступника.

Как отмечалось выше, на первых порах направленность «идейных» банд (так называли в уголовном мире группировки, возглавляемые «бывшими» - из-за политической направленности их действий) не особо выделялась в ряду кровавых грабежей и убийств, совершавшихся другими «кодлами». Но постепенно положение стало меняться. Чекисты и милиция набирались оперативного опыта, безжалостно подавляя вооружённую уголовщину. Уже к 1923 году мелкие, непрофессиональные бандформирования были в большинстве своём разгромлены. Сравним цифры: в первые четыре месяца 1922 г. в Ростове совершено 137 бандитских преступлений; за этот же период 1923 г. - 31, то есть в 4 раза меньше. 72 бандита расстреляны, 57 оказались за решёткой, 53 - осуждены условно (видимо, с учётом их «социального происхождения»).

Газета «Советский Юг» писала в то время:

«На расцвете бандитизма в Ростове в 1922 г. в значительной степени сказались и голод 1921 г., и вызванная им безработица, значительно пополнившая ряды бандитов.

Этот случайный элемент, может быть, под влиянием суровых кар, может быть, отчасти и под влиянием улучшения общего экономического положения отхлынул от бандитизма, дав в 1923 г. сильное понижение его».

Другими словами, снижение произошло в результате ухода из преступной среды случайных людей - под влиянием самых разных обстоятельств. Остались в основном бандиты «идейные» и «профессионалы».

http://zhiganets.narod.ru/page55.htm

0

3

Сержант милиции написал(а):

Наша милая Пифуля нашла в сети замечательный материал. По её просьбе открываю эту тему.

Написал письмо автору он как бы тоже  "социально близкий" работал в системе ИТУ пригласил его на наш ресурс но каков будет ответ еще не знаю...

Подпись автора

Офисный планктон мы на завтрак хаваем

+1


Вы здесь » От НКВД Советской России - к МВД СССР. Грозовые будни » Уголовная преступность » Интересное мнение о преступности в Советской России.